Книга Терновий путь, страница 4 – Диана Чайковская

Бледная, сгорбленная, она впустила Акулину в хату, затем оглянулась – не следит ли кто? – и заперла дверь. Внутри было пусто и тихо, будто неведомое лихо протопталось по полу, задело красный угол, испоганило печь, а после упорхнуло через трубу творить гадкие дела дальше. Впрочем, с Радьками никакого горя пока не случилось – видать, пошли на службу.

— Можеть, угостыть вас чем? – ласково спросила Катерина. – Мы вчера борща наварылы, а спозаранку тесто на пироги поставылы…

Акулина оборвала этот птичий трепет суровым взглядом. Всмотрелась в чёрные глаза Катерины, в шею, где виднелся крест и ничего больше, бросила взгляд на ладони – ни трав, ни земли под ногтями, сплошь рубцы от долгой полевой работы. Нет, не ворожила она, не привязывала к себе Богдана, иначе бы обвешалась оберегами и ходила ни жива, ни мертва. Ан-нет – горели её очи, как у всякой девки вёснами.

— Ксанка ходыть? – спросила Акулина.

Тут-то Катерина не выдержала – трижды перекрестилась, а затем – в слёзы. Забыв про всякий стыд, бросилась на колени, уткнулась лицом в Акулинин подол и стала сказывать:

— Ходыть! Ходыть! Отут, – указала рукой на окно, – встанеть и кричить, кричить! Мама уже и смотрить так, что страх за душу хватаеть, думаеть, я с Богданом гуляла, когда Ксанка жива была, а я, – она подняла лицо, в черноте глаз плескался ужас, – и не смотрела в его сторону! Лишь к храму, да в поле, да в огород!

Мать Катерины, Хрыстя Радько, и впрямь следила за дочкой не хуже злого духа – не пускала ту на вечерние игрища и горбилась в поле рядышком, чтоб никто не вздумал прокрасться через жито и схватить за край рубахи. С такой не разгуляешься – сожрёт раньше, чем добрые люди расскажут.

— Верю-верю, – Акулина погладила Катерину по белым волосам. – Не хочеть Ксанка Богдана пускать, не хочу с новой долей жить, от оно што.

Не летал дух ворожбы по хате, не цвёл он и в огороде, не скрёбся и в сердце Катерины – лишь домовой вздыхал за печкой, и Акулина чуть ли не кожей ощущала его испуг. Ещё бы! Страшно, когда мёртвая девка вокруг ходит, лезет внутрь, со свету пытается сжить.

— А знаете, што? – вдруг оживилась Катерина. – Оставайтесь на ночь у нас, баб Кылыно! Можеть, она вас спужаеться!

— Если мать добро дасть, – ответила Акулина.

Было б хорошо самой поглядеть на Ксанку, понять – жива ли внутри неё память, помнит ли, что была женой? А чего ушла в лес, что забыла среди горьких толстых корней и первоцветов? Ни грибов, ни ягод, да и земля ещё сырая, холодная.

Гулко прозвенел церковный колокол, тяжёлый, медный. Михайло, помнится, грозился его на головы мальчишкам надеть, если те надумают посреди ночи в храм забраться да свечи покрасть. Через миг гулу вторили колокола поменьше, звонкие-перезвонкие. Разгоралась вечерняя служба, грозя вот-вот закончиться, – и стихла-таки, выпустив люд из тесных стен на улицу.

— Я б тоже сходыла, но тогда не успею замесить. – Катерина виновато улыбнулась, метнувшись к печи. – Оно, та хочется, та тогда не всплюсь, буду в поле очи к земле клонить.

— Знаю, – произнесла Акулина. – Задля доброй жизни не надо у храма выться. Если нечисть схочеть – схватыть и не глянеть, молылася ты в ночи или нет.

Зря сказала – Катерина перепугалась и тут же перекрестилась. Ну зачем, зачем распустила язык! Знала же: всякому человеку подспорье нужно, и неважно, храм то, гадания или заговоры. Что же она, и без того бедная, делать будет, если поймёт – нет ничего сильнее человечьей воли! Нет, не надо Катерине то знать.