Книга Терновий путь, страница 77 – Диана Чайковская

А как переступили порог, сразу принялись умываться колодезной водой и солью кожу тереть. Прасковья аж опоясок с себя скинула и перекрестилась, тяжело выдохнув.

— А ну подтопы! Дай жару! – бросила домовому Акулина.

Села она у давно остывшей печи, прислонилась спиной – и тут-то вырвался изо рта такой кашель, что аж отплёвываться начала. Еле-еле дышала, пока горло рвало. Знатно их выморозило и перетрясло на холоде! Сами чуть в мертвяков не превратились.

Оставалось надеяться, что не зря.

Поглощала печка берёзовые поленья и дубовую кору. Пополз жар по хате. Акулина меж тем свечку церковную в красном углу зажгла, полынного отвару заварила и подала на стол вместе с малиновым вареньем, хлебом из семи зёрен и теста заговорённого, что любую хворь, навеянную морозами, гнал подальше.

Раскраснелась Прасковья. У неё самой, Акулины-то, тоже жар на щеках полыхал – аж чувствовалось. Тёк по горлу горячий отвар, горчил крепко-накрепко, беду всякую из жил гнал.

А как наелись-напились, прогорела свечка, опустилась темень. Заползла Акулина на полати, Прасковья же на лавку рядом с печью легла. Так и засыпали, волнуясь больше за окоченевшие ноги, чем за проклятье. Силёнок-то в сердце мало – вдруг не выдержит? Не хватит ему тепла, не сдержит напасть – и явится Иродова дочка всей ворожбе на смех.

Ночка над Терновкой стояла тревожная. Ухала сова под соседской мазанкой, кричали вороны в поле, лениво ворошил ветер кустарники и деревья, грозился ворваться в прикрытые створки, да всё никак не решался. Кричали первые петухи будто сквозь воду: вроде слышно, а вроде настолько далеко, что аж не верится. И лес словно ближе подошёл, дома с другого края приобнял, оттого и пахло хвоей и жухлой листвой сильнее прежнего, оттого и слышалось, как бродят по деревне голодные волки, роятся в курятниках лисы – и ничем добрым это не закончится, особенно перед ликом зимы.

Злая ворожба растворила время то ли в мутной воде, то ли в болоте, замедлила каждый шаг. Потому спали они с Прасковьей долго и беспробудно и ничего в тех снах не видели, кроме серого марева, что опускалось на соломенные крыши вместе с ранней изморозью, оседало лохмами на полуголых ветках, клубилось холодным дымом, рёбра уколоть пытаясь.

А как проснулись – так уже и день по земле гулял, такой же белёсый и бледный, напуганный кем-то чужим. Едва потянулась Акулина, как в дверь требовательно забили, а снаружи донёсся обеспокоенный голос Панаса:

— Баб Кылыно! Баб Кылыно! Беда! Беда!

— Ну што там?! – не выдержала она. – Горыть хата, а?!

Тот не выдержал – вбежал внутрь, даже дверь прикрыть забыл. Глянул на Прасковью, удивился на миг и продолжил:

— Ходим, баб Кылыно! То выдиты надо! И травы не забудьте.

Скривились они с Прасковьей одновременно. Видать, одна и та же мысль в голову пришла. Оно и понятно: если староста спозаранку бежит не в церкву, а к знахарке, ничего доброго не жди.

Ополоснулись они наспех холодной водицей, промыли глаза. Прасковья принялась кутаться получше, Акулина же склонилась над красным углом, помолилась Николаю Чудотворцу, Богу, Сыну и Святому Духу, распрямилась, костьми скрепя, и накинула спешно кожух. Эх, раздобыть бы как-нибудь шубу! Вон то было б дело – тепло в ней даже в самые лютые морозы, и заговоров никаких не надо. А красиво как! В соболе, лисице или белке любая старуха девицей покажется, тут и морок наводить не надо.