Книга Горицвет, страница 70 – Диана Чайковская

Воислав ответил ей, а затем хотел было поднять кубок, только рука дрогнула. С краёв стола текла кровь. Кап-кап – и прямо на верхние рубахи, пояса, сапоги. Явились Карна и Желя, закружили над головами пирующих, шепча:

– Ты говоришь с ними на нашем языке. Не удивляйся, что не слышат.

Дальше его разум померк. Воислав чувствовал холодную сильную руку, скрипучие ступени, слышал тихий перестук шагов и шуршанье верхней рубахи. Издалека опять донёсся голос жены, осуждающий и морозный. Говорила Сольвейд о войне и Горяне, о страстях, без которых не прожить-то толком, грозила чем-то.

Вырвавшись из молочного марева, он оказался в своей светлице. Старая добрая лавка, мягкая постель – и Сольвейд, прекрасная даже в гневе. Правда, Воислав был сыт ею по самое горло. Её, этой северной невесты, а ныне – странной жены, не было рядом в тяжёлые мгновения, она не спасала ему жизнь, не перевязывала раны, не пела ночами, чтобы прогнать кошмары и привлечь удачу. А Горяна – была. Там, в шатре, Воислав ощущал пламенную пляску, всю страсть жизни и быстрые перестуки девичьего сердца. Там огонь бросался на шкуры и захватывал их тела, кружа в хмельной воле и радости, срывал с него соколиные перья, шитые другой, – и так тепло становилось в рёбрах!

Сольвейд этого не понять. Она скроена сплошь из заветов, обещаний и покоя.

Обиженная, она наконец выплыла ладьёй из светлицы, оставив после себя запахи моря, хвои и подступающей зимы. Да… ей не понять, отчего Воислав искал других объятий. В каждом её движении сквозили гордость и величие. Она не позволяла себе тонуть в страсти даже в самые слабые мгновения. Впрочем, он не станет оскорблять жену и класть в свою постель полюбовницу. Нет-нет, Воислав в этом был твёрд. Если Горяна жива, то станет второй женой, и никак не меньше. Она заслужила это. А ещё рядом с ней спокойнее. Горяна наверняка сможет избавить его от этого морока, и вместе они научатся снова смотреть на мясо без отвращения.

Воислав потёр виски и глянул на стену. Меж брёвнами мелькнули гнилые кости. Ах, да сколько можно?! Он уже понял, что за каждой монетой, за камушком или полоской дорогой ткани таится чужая погибель. Зачем боги мучают его и постоянно показывают это? Пришлось отвернуться. Рубиновый пояс сполз на пол змеёй и замер. Туда же полетела рубаха. От золота, сокольих крыльев и багрянца его выворачивало.

Вот оно, всё величие Смолеродных – в кровавых потёках на стенах, в пекучих рыданиях и сдавленных предсмертных хрипах, в согнутых и сгорбленных холопах, что не смеют даже поднять очей. Вот она – их родная удача, доля с тенью недоли, такой длинной и гадкой, что лучше не всматриваться.

Воислав лежал на постели и чувствовал под собой груду иссохших костей, которые накрыли покрывалами и сказали: «Спи, княжич, и пусть тебе снятся сны о ратных подвигах. Спи, княжич, не гляди на мертвецов внизу, на голодных и чумазых, не считайся с ценой: если надо погубить целые города – губи и режь, да вместе с детьми, чтобы не осталось людей, способных отомстить».

– Спи, княжич, только по-настоящему ты уже никогда не заснёшь! – каркнули сверху Карна и Жаля, прежде чем замолчать на целую ночь.

Сомкнуть очей он так и не смог – всё думал об увиденном. Волнения Сольвейд в сравнении с бесконечным потоком мертвецов – ничто. Как и простая девка среди теремных. Мирок нянюшек и бояр покачнётся, а остальному миру – громадному и необузданному – не будет никакого дела.