Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 21 – Лина Каро

Марк смотрит долго, не мигая, словно пытается понять, откуда взялась эта смелость. На его лице не двигается ни один мускул. Тишина в кабинете становится почти осязаемой.

— Вы слишком всё усложняете, Ломакина, — наконец ровно произносит он, и в голосе снова звякает привычный металл.

— Хорошо. Извините, — глухо отзываюсь я.

Упрямая вспышка энергии мгновенно гаснет. Резко поднявшись с кресла, быстро иду к выходу, мечтая поскорее вернуться в теплую детскую к дочке. Рука уже ложится на холодную металлическую ручку, когда за спиной снова раздается его низкий голос:

— Ломакина.

Приходится замереть. Оборачиваюсь, не выпуская ручки из пальцев. Марк сидит всё в той же позе и смотрит прямо на меня.

— Я сказал, что подумаю. Значит, подумаю.

Молча киваю, распахиваю дверь и буквально вываливаюсь в темный коридор.

Плотно притянув за собой створку, прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. Сердце колотится как сумасшедшее.

Внутри всё сжимается от запоздалого страха: господи, ну зачем лезла? Зачем включила эту глупую смелость? Вдруг переборщила, разозлила его, и теперь он назло вообще отменит контракт? От одной этой мысли прошибает холодный пот. Ведь если Марк Германович передумает, он не выполнит свою часть контракта.

А если не передумает... значит, скоро начнется наша общая ложь.

Утром я просыпаюсь от того, что кто-то сопит мне прямо в ухо.

Открываю глаза и вижу Даринку. Она сидит на краю моей кровати в розовой пижаме, взлохмаченная, с румяными щеками, и с любопытством разглядывает меня. Я тут же тянусь к ее лбу и едва не плачу от облегчения.

Прохладный! Наконец-то!

Три дня жара, лекарств, бессонных ночей у ее кроватки, когда я по десять раз за час проверяла температуру, прислушивалась к дыханию и боялась лишний раз сомкнуть глаза. А теперь моя девочка снова смотрит на меня ясными глазенками и явно собирается наверстать все пропущенные разговоры.

— Мама, а где мы? — спрашивает она, оглядывая огромную светлую спальню.

— В гостях, заинька.

— А чей это дом?

— Моего начальника.

— А кто это — начальник?

— Самый главный человек у меня на работе.

Даринка сосредоточенно хмурит бровки.

— А ты тепель тут лаботаешь?

— Нет, — улыбаюсь я и притягиваю ее к себе. — Я слежу за тобой, моя хорошая.

— Это тепель твоя лабота?

— Нет. Это мое самое любимое дело.

Она довольно хихикает, обнимает меня за шею, и я с наслаждением прижимаюсь щекой к ее теплым волосам.

Как же я соскучилась по ее вопросам, по смеху, даже по этому бесконечному «почему». Последние три дня она почти не разговаривала, только хныкала и спала, а я готова была отдать что угодно, лишь бы снова услышать ее звонкий голосок.

Даринка вдруг затихает. Теребит край одеяла, о чем-то думает, а потом поднимает на меня серьезные глаза.

— Мама, а где папа?

Я невольно крепче прижимаю ее к себе. Вот и добрались до самого больного.

— Папа… — начинаю я, лихорадочно подбирая слова. — Папа работает, заинька. Он уехал в другой город.

— Мама, неплавда.

Я замираю.

— Он нас выгнал, — тихо говорит дочка. — Я помню. Нам домой нельзя. Он нас не любит. Он любит тетю Клистину.

Господи.

Я смотрю на свою малышку, а перед глазами снова встает тот дождливый вечер, когда мы с ней оказались на улице. Я ведь надеялась, что она слишком маленькая, что забудет, не поймет, а она, оказывается, всё запомнила.