Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 7 – Лина Каро

В вагоне душно. Я тупо разглядываю свое отражение в темном, пролетающем мимо стен туннеля стекле. Размазанная тушь, красные белки глаз, мертвенно-бледная кожа и судорожно прижатая к груди сумка. Я выгляжу как человек, которого только что вскрыли без наркоза и вывернули наизнанку на глазах у толпы.

Меня впору в гроб положить.

Но я не могу расслабиться, мне нужно забрать Даринку из садика.

Он закрывается в семь, и эта мысль остается единственным якорем, не дающим мне окончательно сойти с ума.

Даринка выбегает в раздевалку приемной группы. Крошечная, хрупкая, в своей любимой розовой куртке, которую мы купили немного на вырост. Воспитательница, Марья Ивановна, что-то вежливо говорит мне про дневной сон и поделку из пластилина, но ее голос долетает до меня как сквозь толщу воды. Я просто молча киваю, опускаюсь на корточки и крепко-крепко прижимаю к себе дочку. Утыкаюсь носом в ее мягкие светлые волосы.

Даринка пахнет детским мылом и сладким яблоком. Мой единственный светлый островок во всем этом аду.

— Мамотька, пливет! — Она обнимает меня за шею своими маленькими ручками. А потом вдруг заглядывает в лицо и тихонько спрашивает: — Мам… а папа сегодня доблый будет?

Я застываю, так и не распрямив спину. Сердце пропускает удар.

— Что, заинька? — выговариваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок.

— Я хотю показать лисунок. И поиглать в лошадку. — Малая забавно шмыгает носом. — Он всё влемя лаботает. Я его зову-зову, а он не слысит.

У меня перехватывает горло, к глазам снова подкатывают горячие, жгучие слезы. Я смотрю в ее огромные, чистые голубые глаза и понимаю, что прямо сейчас рушится не только мой мир, но и ее. Она так преданно ждет ответа, словно от моих слов зависит всё ее маленькое счастье. Она ведь искренне верит, что папа сидит за монитором ради нас. Сутками торчит дома, огрызается на любой шорох, кричит, если Дарина пытается подойти, а денег на элементарные продукты в семье всё равно никогда нет.

— Не знаю, малыш… — Я с трудом сглатываю вставший в горле ком. — Наверное, будет.

— А почему он не хочет со мной поиглать? Я плохо себя веду?

— Нет, что ты! Ты у меня самая лучшая девочка на свете. — Я бережно натягиваю ей на ушки теплую шапку с помпоном. — Просто папа… он очень много работает. Пытается заработать нам на жизнь. Очень устает.

— А ты разве не устаешь? Ты же тоже на лаботе.

Я застываю с ее шерстяным шарфом в руках и не знаю, что ответить ребенку. У меня больше нет работы, Даринка. Меня уволили за секунду. И папы у нас, кажется, тоже больше нет. В этот момент мне до безумия, до крика хочется прямо здесь, в этой тесной детской раздевалке, сесть на линолеум, спрятать лицо в ладони и завыть в голос. Навзрыд. Чтобы хоть как-то выпустить эту разрывающую грудь боль. Но я не имею права.

Я мама. Мама должна быть сильной, даже если ее мир лежит в руинах.

— Устаю, маленькая. — Я натянуто улыбаюсь, целуя ее в нежную щечку. — Но с тобой я играть буду всегда. Потому что ты моя. Самая любимая.

— А папа? Он нас не любит?

Молчу, потому что любая правда сейчас была бы слишком жестокой.

Одеваю Даринку, беру ее за крошечную ладошку, и мы выходим из садика.

На улице уже окончательно темнеет, под ногами хлюпают лужи, а ледяной ветер швыряет в лицо колючие капли дождя. Даринка быстро устает и просится на ручки. Я подхватываю ее, прижимая к себе, и медленно бреду в сторону нашего дома.