Книга Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью, страница 264 – Елена Ковальская, Михаил Угаров, Иван Угаров

— Верно ли, что основное отличие постдраматического театра от театра в широком смысле драматического в том, что актер избавляется от необходимости переживания?

— Да.

— А как быть актеру с «он заплакал»?

— Есть выбор – сообщить зрительному залу, что в этом месте он заплакал, а можно заплакать. Это уже решают режиссер с актером. Когда мы репетировали «Жизнь удалась», мы выработали терминологию: у нас было понятие «первый этаж» и «второй этаж». Первый – персонаж, второй – актер. И там все время роль гуляла между двумя этажами. В какой-то момент я актер, в какой-то – персонаж. В какой-то момент я-персонаж говорю текст, а я-актер этому тексту удивляюсь, потому что это охренеть какой текст. Глупый, невозможный, но он существует и его надо произнести. Очень интересная актерская техника.

— Лет десять назад еще хватало термина «постмодернизм». Не означает ли, что термин «постдраматический театр» – очередное наименование театра, свободного в выборе театральных средств?

— Да, означает. Ну а какая разница? Термины придуманы в помощь художнику всего навсего. Поэтому я не придаю огромного значения терминологии. Сегодня я употребляю этот термин, а завтра другой, который будет мне помогать.

— Постдраматический театр – это эпоха или жанр?

— Скорее эпоха. Отчего абсурдизм пошел, если мы вспомним? После всех этих мировых катастроф. Они произошли, но мир не перестал существовать. Не сидеть же теперь навсегда в абсурде. Ну а драма… Сегодня даже драма другая. Два дня подряд я смотрел курсовые работы своих студентов-документалистов – я просто в потрясении. Драма реальных людей – она вообще другая, не как она представлена на сцене, в литературе, в кино. Она стерта, ее нет, ее очень-очень трудно заметить.

— В чем проблема – в актерах или зрителях?

— И в тех, и в других. Изменились свойства психики.

— В переполненном трамвае реагируют друг на друга, не экономя эмоций.

— Там же безопасная гадость. Там, наоборот, весело ругаться и кричать: «Сама дура!» Это же безопасно. А вот когда опасно – все, стоп-кран срабатывает на психике.

— Когда вы сказали «это будет искусство», как будто употребили слово «искусство» в негативном смысле.

— Нет, очень в позитивном! «Лебединое озеро» – это же искусство! Или «Щелкунчик». Это будет «Щелкунчик».

— Вы имеете в виду консервативную форму?

— Да, очень красивую, которую иногда приятно посмотреть. Но не имеющую отношения к реальности. И я, как потребитель, буду это прекрасно понимать.

— Но мы же говорили о человеческой драме в ключе правдоподобия – реалистического ее изображения. А опера и балет по своей природе условны.

— Понятно, что я привел в пример крайности. Но посмотрите сегодняшнее кино. Ведь это же все специально сделано с учетом техники безопасности психики. Это специально не совсем реальная ситуация, не совсем реальные герои в не совсем реальном мире. И это учитывается довольно чуткими мастерами Голливуда. А когда снимается какой-нибудь арт-хаус, который задевает, так это уж совсем редкий случай.

— Вы сказали, что постдраматический театр – это «скорее эпоха», нежели жанр. А может ли существовать такой жанр?

— Я-то считаю, что жанров не существует в природе. Это служебный инструмент для облегчения восприятия. Мне говорят: «Это комедия». Мне дают ключ к восприятию того, что я сейчас увижу. Мне, как потребителю, помогли воспринимать то, что сейчас будет. «Это трагедия, это опера». Жанр – не совсем художественная категория, предназначенная для удобства потребителя. Во всяком случае, так обстоят дела сегодня. Раньше, наверно, это работало иначе.