Книга Книга Блэквелла. Лощина Грешников, страница 56 – Николь Фиорина

Я что-то не то сказала?

— Зачем ты это делаешь?

— Я? Но ты сама сделала это с собой, – настаивал он, тяжело дыша, прижимаясь грудью к моей спине. – И это ли не печально. Принятие – тюрьма из восьми букв, в которую мы все так жаждем попасть.

Его дикие, живые глаза так яростно блестели.

— Ты позволяешь всем вокруг определять себя. Они говорят, кто ты есть, и ты их слушаешь. Ты позволяешь тому, что вышло из-под твоего контроля, управлять тобой! И посмотри, кем ты стала – заперта в своем личном аду, окруженная решетками из оскорблений. Это твоя вина. Только себя тебе остается в этом винить. И теперь ты – ничто. Только эта. Маленькая. Чертова. Чудачка. Ты так и осталась в том колодце, куда упала много лет назад. Ты оттуда не выбралась.

Я прищурилась и оттолкнула его. Джулиан снова склонил мою голову вперед и обхватил рукой мою талию, прижимая к себе, продолжая:

— Держу пари, слова эти преследуют тебя. Ты носишь ту самую маску, которую эти лицемеры шьют для тебя каждый день, и, держу пари, она тяжелее моей.

По онемевшему лицу тихонько катились слезы, перекатываясь на его пальцы.

Джулиан замер. Его взгляд впился в эти слезы. Затем он приподнял маску и показал свой рот. Ярко-алые губы.

Наружу показался его язык: он слизнул мои слезы с костяшек пальцев.

— На вкус тоже совсем как чудачка. Только соленая. – Его глаза встретились с моими. – Люди всегда найдут, что сказать. Но ты сама виновата в том, что стала такой. Ты хотя бы можешь дать отпор. Не все из нас могут позволить себе такую роскошь.

Мои ягодицы подались ему навстречу, и пальцы правой руки Джулиана сомкнулись у меня на горле.

Я замерла.

И Джулиан тоже.

Мои испуганные глаза встретились с его глазами: они мерцали внутренней борьбой.

Но она испарилась. Все, что осталось, – это слабый и ранимый мужчина, который не мог нормально вздохнуть. Время замедлилось. Его движения – тоже.

Джулиан убрал мои волосы с плеча. Пальцы на горле ослабили хватку: Джулиан склонил мою голову, и сердце забилось чаще. Я не чувствовала ничего, кроме его рук, его пальцев, оказавшихся под моим кардиганом. Они коснулись моей обнаженной кожи: Джулиан стянул с плеча ткань. По нему разбежались мурашки.

Затем он поцеловал меня в плечо – так нежно. Словно прикосновение крыльев. Словно шепот. Я не могла. Не могла ухватиться ни за одну мысль.

Лишь смотрела на его рот, на то, как его мягкие губы скользили по моей коже, и чувствовала, как погружаюсь в эйфорию, как разгораюсь и падаю. Ресницы мои затрепетали. Я не понимала, что происходит; как злость сменилась грустью, а потом… этим. Но что именно это было? Это чувство, от которого я не хотела избавляться? Как его назвать?

Его язык скользнул по моему плечу до самой шеи. Горячие губы накрыли плоть. Колени подкосились, но я не упала. Меня удерживали его руки, его рот… Это было так мучительно. Недостаточно. Жар пробрался меж моих ног. Губы Джулиана будто вырезали символы острым лезвием, но все же они казались такими нежными, когда он поцеловал мою шею в последний раз.

Джулиан поднял голову: ледяное дыхание коснулось кожи там, где совсем недавно был его рот.

— Ну вот, – произнес он спокойно и собранно, любуясь делом рук своих; а потом его серебристые глаза нашли мои в зеркале. – Теперь, проснувшись утром, ты увидишь это и поймешь, что все было реальностью.