Книга Рядом с солью, страница 35 – Кэтрин Ваз

* * *

Руи, соскребая ладан в миску, едва взглянул на Джона, когда тот вошел в его магазин в центре города. Тикали большие дубовые часы с кукушкой. На полках стояли банки с высушенными растениями, в ступках хранились лепестки роз, растертые пестиком и разделенные на розовые, красные и желтые. Апельсиновые корки, затвердевшие и формой напоминавшие древние керамические осколки, опилками лежали на полу. Экстракты нероли Руи пользовались спросом из-за своей способности изысканно соединять верхние и нижние ноты его парфюмов.

Джон прозвучал как раненое животное, когда произнес:

— Я скучаю по тебе, Родригу. Мы все скучаем.

— Был занят.

Как будто добавление слова «Я» отнимет слишком много энергии.

Между ними витал цветочный аромат, он подчеркивал тоску Джона – тоскливое желание вернуть незримо потерянное. Его брат воплощал это чувство: он находился рядом с Джоном, но мысленно отсутствовал. Руи ютился в квартире у железной дороги, за ней располагался дом призрения округа Морган, ручьи и речушка Мовейстер, а в высокой траве прижились песчаные журавли и поганки. То, что Джону пришлось стать единственным защитником их дома и ангелом-хранителем их матери, сильно давило на него. Нет смысла по-братски шутить о том, чтобы использовать Руи как прикрытие для нажитых неправедным трудом долларов.

Еще меньше смысла причитать: Бога ради, что же случилось с тобой в Тринидаде?

* * *

— Ма?

Восхитительно, как эта страна произносит слово «Мать» – как блеяние, как самый короткий слог, который можно из себя выжать, чтобы к ней обратиться. Она спала. В открытом молитвеннике на ее тумбочке был подчеркнут отрывок: «Ai de mim… Jb minha alma assaz de tempo habitou com os que aborrecem a paz… Долго жила душа моя с ненавидящими мир». Когда мать почувствовала его присутствие, он помог ей сесть, завязал бант на воротнике ее блузки и сказал:

— Мне жаль, что я поднял руку на человека и разозлился.

— Мне тоже очень жаль, – сказала она, поморщившись. У нее болел живот, но она не позволяла ему отвезти ее к хирургу в Бердстауне. Это было бы лучшее применение для денег под половицами, чем для сбережений Исаака. Возможно, у нее в животе камень, который нужно вырезать. – Я думаю, Бог подскажет мне, что делать. Я хочу подарить Ему церковь, но в этой стране я не так хорошо слышу Его слова. Я здесь потеряна, Птичка.

Его невыразимо трогало то, что иногда ее речь разбивалась на куски – нескладная мозаика иммигранта, но часто ее слова мелодично лились рекой, а иногда ее речи звучали, как гимн Самого Господа. Это была тайна, которая больше всего подталкивала его к бесконечному желанию понимать звуки: понимать мать. Они навсегда остались Маленькими Птичками. Он указал на себя, а затем скрестил руки на груди и жестом указал на нее: «Я люблю тебя».

Птичка-мама, спи. Теперь ты в безопасности. Отдыхай.

Все может измениться в одночасье, но как же хорошо существовать в потоке тишины, когда еще ничего не случилось.

Однажды она заявила, что, если бы группа Доннера^[12] не искала кратчайших путей, их голоса, возможно, все еще восхваляли бы Господа.

Он слышал их хрипящие последние вздохи, а потом – покачивание их гробов, которые старатели в Калифорнии превращали в лотки-колыбели с сетчатым дном и прикрепленными ручками, чтобы искать и промывать золото. Хотя Господь говорит, что золото – это дыхание, золото – это хлеб, рука матери в твоей руке – превыше любого сокровища.