Книга Может быть, однажды, страница 41 – Дебби Джонсон

Перекусив, убираю тарелки и прохожу по комнатам первого этажа, высматривая, не надо ли где что помыть или почистить. Нет, не надо. Почти все стоило бы выбросить, и, бродя из комнаты в комнату и оглядывая массивную мебель, давно вышедшие из моды украшения и чистые, но истоптанные ковры, отрешенно отмечаю, что придется заказать мусорный контейнер.

Моего в этом доме, в сущности, ничего нет. То есть, строго говоря, конечно, есть, мне еще предстоит встретиться на этой неделе с юристом, но дом со всем содержимым перейдет мне. Будут и выплаты по страхованию жизни, и сбережения, оставшиеся даже после оплаты маминого лечения, а за ипотеку родители давно рассчитались. Теперь дом стоит кучу денег, которая тоже достанется мне, если я решу его продать.

Поглаживая твердый выпуклый рисунок на обоях, я не представляю, что должна чувствовать. Может быть, отказаться от этого дома, дать ему шанс на новую жизнь с новой семьей, которая будет любить его больше, чем я? Или остаться здесь и сделать его по-настоящему моим, заново покрасив стены, перестелив полы и обновив безделушки? В моих силах воссоздать даже невероятно идеальные комнаты, как в выставочных залах «ИКЕА».

Однако сейчас это не важно, такие решения не принимаются в одну минуту. В любом случае о финансовой стороне дела можно не беспокоиться – тут мне повезло.

И все же, молча бродя из комнаты в комнату, я признаю, что с удовольствием поменяла бы финансовые приобретения на некоторую определенность и цель в жизни.

Пока мама болела, у меня не было свободной минуты. Я присматривала за ней по вечерам и в выходные, а когда уходила на работу, мое место занимали сиделки. В школе я всегда была чем-то занята. И дома тоже. Теперь нет мамы, которой я нужна, и, если разумно распорядиться наследством, вовсе незачем работать с утра до вечера. Я свободна и все же в западне. Ловушка, впрочем, воображаемая. Возможно, мне нужно отгрызть себе призрачную лапу, чтобы освободиться?

Знаю, я достаточно тянула время, задергивая шторы и включая неизвестно зачем свет в пустых комнатах. И я возвращаюсь на кухню. День клонится к вечеру, солнечный свет меркнет, переходя в загадочный полумрак, такой привычный в это время года. Птицы обмениваются вечерними сплетнями, жизнь на улице идет своим чередом.

Не изменяя привычке, я включаю на кухне свет и задергиваю шторы, создаю уютный мир, маленький и укромный.

Сажусь за стол, придвигаю поближе коробку и снимаю крышку. Помедлив, делаю глубокий вдох и начинаю выкладывать содержимое на стол.

Бумаги и открытки немного пыльные и шершавые на ощупь, однако картонная коробка и папиросная бумага сделали свое дело – и у меня в руках ничего не рассыпается. Мама могла бы все это выбросить, однако аккуратно упаковала и сложила на хранение, будто каким-то чудом знала, что однажды этим свидетельствам прошлого придет время вернуться к жизни. И я ей благодарна. По крайней мере, думаю, что благодарна.

Она распечатала конверты с открытками, а письма остались нетронутыми, и снова мне не найти ответа: почему на одни мама взглянула, а на другие – нет, какому непонятному правилу она следовала, поступая так, а не иначе? Моя мама – загадочная личность.

Когда все аккуратно разложено на столе, мне хочется лишь одного – гладить строчки, написанные рукой Джо, целовать их и прижимать к себе, как будто так я поцелую и обниму его. Будто бы нежные поглаживания выцветших чернил откроют волшебную дверь, и меня перенесет к Джо, где бы он ни был, кем бы он ни стал.