Книга Чесночные баллады, страница 134 – Мо Янь

— Старший сын… Второй сын… Цзиньцзюй… Бегите, папу нашего машина сбила насмерть…

Прибежала, придерживая разросшийся живот, Цзиньцзюй, следом также прибежали старший и второй сыновья.

Когда начало светать, на улочку въехали две повозки, остановились они на гумне перед воротами. Четвертая тетушка ринулась вперед, снова и снова окликая своего старикашку. На гумне собралось много народу, даже сельский староста Гао Цзиньцзяо явился. Бледные как мел старший и второй сыновья молча стояли по бокам повозок.

— Ваш папа? Где ваш папа? – вопрошала четвертая тетушка, разводя руками.

Старший сын подогнул колени, обхватил голову руками и тихо заплакал:

— Отец… Родненький…

Второй сын не заплакал, а резко сдернул с повозки пленку, открыв лежавшего прямо на дне четвертого дядюшку. Рот у того был открыт, глаза вытаращены, к щекам прилипла земля.

«Старикашка, ах мой старикашка, принял ты вот какую жестокую смерть. Я трогаю твое лицо, трогаю твои руки. Как холодно твое лицо, как холодны твои руки, еще позавчера ночью ты был живой и бодрый, а сегодня утром стал холодным трупом!» – Четвертая тетушка ощупывала лысую голову четвертого дядюшки, ощупывала уши четвертого дядюшки. На нем была порванная куртка, обнажавшая наполовину ввалившийся черный живот. Брюки его были разодраны в клочья, от ног осталось кровавое месиво.

«Старикашка, ты же – сельский человек, кому, как не тебе, выпало превозмогать смерть и терпеть жизнь, неужто ты умер от того, что тебе проехались по ногам? – Она ощупывала студеную голову четвертого дядюшки в поисках раны. Она отыскала ее, ровно на макушке у четвертого дядюшки зияла впадина размером с куриное яйцо. – Ах, так вот оно что, старикашка, они тебе череп раздробили на мелкие кусочки, прямо внутрь головы пропихнули осколки, так ты и умер».

Подошли двое односельчан, отвели четвертую тетушку в сторону. Она сжала зубы, стало тяжело дышать, в глазах все померкло. До нее донеслось, как Цзиньцзюй оплакивала отца и звала мать. Еще два человека палочками для еды пытались разжать тетушке челюсти.

— Полегче-полегче, зубы ей не переломайте! – заметил державший ей голову человек соседу, пытавшемуся развести ей челюсти. Рот открыли, кто-то залил ей в глотку прохладной воды. Она очнулась.

На второй повозке лежал труп пятнистой коровки. Тело ее скособочилось, четыре ноги пулеметными дулами вытянулись вперед, упираясь в установленную на повозке соломенную загородку. Живот коровы вздымался высоко, в нем, похоже, еще шевелился теленок.

Поплакали, покричали, посмотрели на солнце – а оно уже поднялось на три шеста. Сельский староста Гао Цзиньцзяо обратился к старшему сыну:

— Фан Ицзюнь, с твоим папой произошло то, что произошло, плачь не плачь – отнятого не вернешь, а день зачинается жаркий, если мы дадим телу отлеживаться, то оно начнет вонять, нам поскорее надо его подготовить к похоронам. Если есть какая-то новая одежка – переоденьте отца, наймите машину, доставьте его в уездный центр на кремацию. А с мертвой коровы надо шкуру содрать, мясо на продажу пустить, скоро будет базарный день, говядина же дорого продается. Продайте и мясо, и шкуру, и вам хватит на похороны вашего папы!

— Дядя, – отозвался Фан Ицзюнь, – но разве может мой отец погибнуть зазря? Со слов Гао Яна, они с отцом стояли на обочине, на них автомобиль наехал.