Онлайн книга «Чесночные баллады»
|
— Папа… папа… мой папочка… Девочка походила на застрявшую в тине лошадку. — М-мать т-твою за ногу, что т-ты наделал? – выдохнул Заика. – Из-за тебя он скрылся. — Будь ты проворнее, надел бы ему наручники! – огрызнулся Полицейский с головой-барабаном. – Куда убежишь с кандалами на руках? — Это в‐все из-за эт-того мужика! – Заика нахлобучил фуражку на голову, высвободил руку и, словно поглаживая, влепил по бритой голове Гао Яна звонкую затрещину. — Папа… Папочка… Что же ты не отвечаешь… Всхлипывая, девочка стучит палочкой по софоре, щупает рукой софору, а та бьет ее по головке. У дочки волосы острижены под горшок, как у мальчика… В глазах – непроглядная темень… От нехватки питания на желтушном личике проступают белые пятна, точно у прошедших термообработку побегов чеснока… Верхняя часть тела у девочки оголена, на ней одни ярко-красные трусики, резинка давно как подрастеряла упругость, и трусы свободно болтаются на худенькой попке… На ногах у дочки – красные пластиковые сандалии с порванным верхом… — Папа… Папочка… Что же ты не отвечаешь… Софоровая роща напоминает клубок темных туч, среди которых тем более ослепительно сверкают красненькие трусики девочки. Гао Яну давно уже хотелось заголосить, но глотку сомкнуло, он и звука издать не мог. Не плачу я, не плачу… Полицейский-заика снова проехался пятерней по лысой голове Гао Яна, а Гао Ян совершенно ничего не почувствовал. Полицейские увидели, как бешено извивалось его тело, услышали, какая тяжелая одышка его одолела, учуяли, как по-особому, с душераздирающим надрывом пах полупрозрачный вязкий пот на его теле. Это аромат горький, как полынь. Задергались крылья носа у стражей порядка, принюхивались они к этому запаху, и лица их приняли отупелое выражение. — Папа… Папочка… Что же ты не отвечаешь… «Братик, сестричка, ручку поскорее дайте, песенку споем мы, танец станцуем, будем веселый хоровод водить…» – Синхуа со своей палочкой стояла на улице, потом подошла к железным воротам, придерживая одной рукой палочку, другой приоткрыла створку, вслушивалась, как детишки из начальной школы под руководством учительницы прыгали и пели. Школьный дворик заполняли цветущие хризантемы. Он потянул руку, взял ее под локоток и потащил домой. Девочка упиралась всем телом. Он раздраженно прикрикнул на нее да еще пинка ей дал отведать… Не издавая ни звука, он напряженно грыз кору софоры… «Папочка, мамочка, отпустите меня, как же легко и весело песенки петь, танцы танцевать, прыжки прыгать…» Кора софоры разодрала ему губы, кровь замазала дерево. А он сам никакой боли не чувствовал. Терпкий сок софоры вместе со слюной утекал ему в глотку. В горле распространилось изумительное чувство прохлады, глотка расслабилась, конвульсии пошли на спад, и он бережно, боясь утратить дар речи, позвал: — Синхуа… Вот он папа… – Несколько слов – и лицо залили слезы. — Ну и что нам делать? – спросил Полицейский-заика. — Пошли отсюда, – проговорил Полицейский с головой-барабаном, – объявим в розыск, никуда не денется! — А со старостой что? — Уже слинял. Ловкач чертов. — Папочка… Я сама не выберусь, подойди, выведи меня… Синхуа наворачивала круг за кругом в софоровой роще, и пятно ярко-красного цвета доставляло Гао Яну такую боль, что хотелось голову себе размозжить. Он подумал, что совсем недавно дал пинка по этому ярко-красному пятну, по этой ярко-красной попке, хотя девочка ничего дурного не сделала. Дочка вылетела во двор, одна ее ручка куриной лапкой влипла в жиденькую темно-коричневую лужицу куриного помета. Синхуа поднялась, вся сжавшись, отступила в стык стены, съежилась в уголке. Ротик скривился, но зарыдать она не осмелилась. Теперь-то он вспомнил: в черных провалах глазниц сияли две крупные слезы. Он почувствовал жгучий стыд, стал бить со всей силы башкой о софору, приговаривая: |