Книга Тринадцатый шаг, страница 47 – Мо Янь

Она сказала: «Прости, ударила тебя по голове».

Фан Фугуй ответил: «А мне и не больно, грудь у тебя очень мягкая…»

Она похлопала ресницами, и две слезинки прыгнули на тыльную сторону руки, по которой проходят синюшные линии кровеносных сосудов…

Ты нам поясняешь, что в тот момент его потрясли те две пронизанные светом, слепящие глаза слезинки, они и породили любовь. Расчувствовавшийся болван пострашнее тигра будет. Он взял и прямо посреди узкого прохода в библиотеке повалил возвышавшуюся над ним на полголовы талантливую студентку с факультета русского языка. Во рту у Ту Сяоин ощущался привкус великого и могучего русского языка… Своим чисто китайским ртом он жадно набросился на специфический, безумно пылающий, разваренный привкус русского языка, в котором к картошке примешивается капуста. А потом он и сочетался браком с этой русской полукровкой из Харбина, что на северо-востоке. И на том подошли к концу счастливые деньки.

Грудки Ту Сяоин размером с яблочки через месяц после свадьбы раздулись в небольшие футбольные мячики, вот не чудо ли? Словно кто-то взял и шарики надул.

Звучит громкий лозунг: «Долой большегрудых лазутчиц, подсылаемых советскими ревизионистами»!^[51]

Сидишь ты на полу в пяти метрах от большой морозильной камеры, вспоминаешь красивые, полные груди Ту Сяоин, ведь, как известно в народе, только с наступлением лета отдаешь должное прелестям хлопьев снега. Или, как поется в одной пьесе: «Достойны хулы рабы непостоянства!» Вроде не слепой ты, а не разглядел инкрустированную золотом яшму, принял ты жемчуг за грязь!

Открыты двери морозильной камеры, лампочка желто-мандаринового цвета кажется блуждающим огоньком из преисподней, сверкает, придавая тускло-зеленый глянец полопавшейся коже, прогнившему мясу и подпортившимся внутренностям. По твою душу открыты врата преисподней. Напоминающие два кусочка белого нефрита крупные груди Ту Сяоин уподобляются паре светил, зависли они под потолком в сумбуре светотени, это сияние рая.

Ты оказался на перекрестке между жизнью и смертью – Утверждает так жрущий мелки в клетке сказитель.

Он стоит на границе между парадизом и преисподней – Это подтягиваем мы.

Вырывается пронзительный вой изо рта Фан Фугуя – Слышит ветеран труда, стоящий ночным стражем в похоронном бюро, призрачный плач – Взвыв, он ощущает, что щеки у него основательно отекли – Когда он в детстве учился играть на трубе, плохо выходило с контролем циркуляции воздуха, и точно также ныли и немели губы – Ты вспоминаешь, как директор школы двумя пальцами зажал тебе рот – И хочется, и не хочется выть, иногда так выходит, что люди утрачивают возможность контролировать отдельные части тела – Воя, он с нечеловеческой проворностью подскакивает и поднимается. Ты изо всех сил пихаешь железную дверь морозильной камеры. Закрываются врата преисподней, и в комнате остаются только дыхание мира людей и призрачное сияние царства небесного.

Закрыв дверь морозильной камеры, он сразу же ощущает себя абсолютно потерянным, хотя, естественно, с трудом может самому себе объяснить, что именно потерял. Вдруг наполовину угасает ясный блеск грудей Ту Сяоин. Он гладит их, касание это напоминает поглаживание свиной кожи башмака.

Вице-мэр Ван прямой плоской доской лежит на операционном столе, лицо у него исхудало, живот разгладился, словно кусок стали сплющили в лист. Точно ли это вице-мэр Ван?