Книга Смерть пахнет сандалом, страница 167 – Мо Янь

— Своими рассуждениями ты заставила меня посмотреть на все другими глазами! – не без иронии сказал уездный. – Если Сунь Бин учиняет беспорядки, на это есть причина, нет дыма без огня.

— Муж мой, жену Сунь Бина опозорили, поэтому он ранил немца, – эти чувства можно понять. Немцы устроили скандал, чтобы свести счеты, – тоже логично. После этого Сунь Бину следовало смиренно ожидать решения властей. Совсем не нужно было вступать в сговор с бандитами-ихэтуанями, возводить себе священный алтарь и во главе многотысячной толпы нападать на жилища железнодорожников. Захватывать заложников – еще большее беззаконие. Что это, муж мой, если не смута? – с суровым видом резко бросила супруга. – Ты кормишься на жалованье, получаемое от великой империи Цин, ты – ее чиновник, почему во времена бедствия ты не стараешься ратовать за государство, а все усилия направляешь на оправдание Сунь Бина? Твое сочувствие выглядит как выгораживание преступника. Любить простой народ – значит пресекать действия бандитов. Муж мой человек ученый и умный, как могло случиться, что он такой бестолковый? Неужели из-за какой-то торговки собачатиной?

Под ее пронзающим, как шило, взглядом уездный стыдливо повесил голову.

— Рожать я не могу, это один из законных поводов развода^[131], и я благодарна мужу за то, что он милостиво не бросает меня, вовек этого не забуду… – с глубоким чувством сказала она. – Когда все успокоится, я сама подобрала бы супругу добродетельную девицу, чтобы хоть одного ребенка вырастить для продолжения рода Цянь. Если супруг все так же увлечен девицей из семьи Сунь, пусть мясник из рода Чжао разведется с ней, и супруг сможет принять ее в качестве наложницы, и я обеспечу ей радушное обхождение. Но всего этого не случится, если супруг не сумеет освободить заложников, арестовать Сунь Бина. Ни тебе, ни мне после смерти не упокоиться, и этой женщиной, будь она самой невиданной красоты, мужу насладиться не придется.

Уездный обливался потом и беззвучно шевелил губами.

Уездный сидел в паланкине, и его настроение менялось от бурлящего негодования до полной подавленности. Проникавшие сквозь бамбуковые занавески лучи солнца падали то на руки, то на ноги. Через щели в занавесках было видно, как по шеям носильщиков тек пот. Тело уездного поднималось и опускалось вслед за покачиванием паланкина, так же неустойчивы были и мысли. В голове мелькали, сменяя друг друга, суровое смуглое лицо жены и обворожительно белый лик Мэйнян. Жена – это рассудок, карьера и величие, красивая Мэйнян – это чувственность, жизнь и любовь. Обе необходимы, но если выбирать одну, то… то… единственным выбором будет жена. Внучка Цзэн Гофаня, несомненно, была права во всем. Если не освободить заложников, если не будет схвачен и отдан под суд Сунь Бин, то все пойдет прахом. Ах, Мэйнян, твой отец – твой отец, а ты – это ты, ради тебя я должен арестовать твоего отца, его арест – тоже ради тебя.

Паланкин миновал каменный мост через реку Масан и по перекопанной во многих местах дороге прибыл к западным воротам Масана. Солнце стояло в полудне, но ворота были крепко заперты. На высоком крепостном валу громоздились кирпичи и обломки черепицы, и копошилось множество народу с мечами, копьями и дубинками в руках. Высоко над башнями ворот реяло большое полотнище оранжевожелтого цвета с вышитым на нем большущим иероглифом «Юэ» – именем сунского героя Юэ Фэя. Под знаменем стояло несколько стражников – молодых людей в красных повязках, с красными поясами и намалеванными красными лицами.