Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 10 – Халлгримур Хельгасон

И все же это был не настоящий фермерский хутор, а бесскотинная лачужка: там не было ни туна^[8], ни коров с овцами, и жизнь всех обитателей зависела всецело от Геста. Он тащил все это на себе. В первые годы заработанного летом хватало, чтоб прокармливаться всю зиму, покупать муку и копченую грудину, а сейчас перспективы были не столь радужны. Правда, Гест предложил принимать путников на ночлег: в бадстове две кровати простаивали свободными. Но Лауси и слышать об этом не хотел: он не желал видеть в своем доме побродяг, и к тому же одну кровать он приспособил под домашнюю мастерскую, а вторую – под библиотеку. У старика прибавилось чего почитать, когда Гест в порыве минутной доброты вручил ему целый сундук книжных сокровищ, от которых решил избавиться экипаж восточнофьордского сельделовного судна. А сейчас он проклинал эти книжонки всякий раз, когда проходил мимо них: вот лежат в кровати мертвые тома, ни разу не открывавшие глаз, а мог бы лежать живой человек, с которого капало бы по одной кроне за ночь.

Старую Грандвёр лавина сильно потрепала, и ее больше ничего не радовало, даже на вязании она не могла сосредоточиться. В первые недели она просто лежала лицом к стене, а сейчас днями напролет просиживала на краю своей кровати, пялясь в темноту и бормоча что-то под нос, словно считала губительные обвалы, доставшиеся ей на долю. Сньоулька, потерявшая мать и двух любимых детей, от горя целый год молчала. Но постепенно она приняла одноглазого мальчика – своего «братика», и к тому времени, когда наш рассказ дошел до этого места, с ней произошла крутая перемена: ее ненависть к Ольгейру превратилась в большую любовь. Этот трехлетний мóлодец во всем подражал Гесту, даже когда мочился, – но ему нельзя было ни на миг отходить от «мамы Сньокки», а она называла его своим глазиком.

— Олли, мил мой! Глазык бе’еги! Он у тя одын!

Наглазника Ольгейр не носил, а его левый глаз был как будто вечно зажмурен – и от этого лицо было полускривившимся. Он был смышленый мальчуган, называл Сньоульку мамой, а Геста – «Гетт». Наш герой категорически возражал против того, чтоб мальчик называл его папой: возраст у него был ранимый: когда Олли начал лепетать, Гесту было всего шестнадцать, и было нельзя, чтоб люди подумали, будто он сделал ребенка этой скотинке с телячьезубой ухмылкой – этой Сньоулёйг. Хотя состав этой семьи и был необычным, однако все-таки не совсем непристойным.

И все же дуэт насмешников – Ханс и Бальдвин – везде растрезвонивал выдумки о том, что «брат с сестрой» признали ребенка от своего отца.

Положение этих приятелей в маленьком сообществе так и осталось неизменным: они получали жалованье в Товариществе «Крона», но их роль там оставалась неведомой, так как работники они были неважнецкие, зато болтуны заправские. Кое-кто предполагал, что их единственной работой в этом товариществе было унижать конкурентов. То есть они были своего рода отделом связи с общественностью (за десятилетия до того, как возникло такое понятие). Но мишенью для их насмешек вечно становилась как раз общественность: все те, кому жилось хуже, чем им самим. Двоица обожала насмехаться над бедным людом, вонзая в него свои жала, укрепленные богатым жалованьем.

Лауси превратился в чистопородного гробовщика: столярничал для смерти, стихи слагал для черта, мастерская у него была в углу сарая у Сёдаля. Время от времени ему перепадали по мелочи заказы на столярные работы от норвежских господ, но со временем таких заказов стало все меньше, он уже не мог столярничать для жизни и сейчас сосредоточился исключительно на гробах. Гест взялся за молоток, и в течение зимы его спорадические заказы были единственным доходом семьи, если не считать гробосколачивания и летней сельдевой выручки. Славная хозяйка, Эмма с Молочного хутора, предоставила им доступ к одному соску на вымени коровы в крайнем северном стойле, если быть точным – к северо-восточному соску, и Гест прибегал туда каждое утро и каждый вечер с кружкой в руке.