Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 108 – Халлгримур Хельгасон

— Схлопотать по морде от слепого! Да это все равно что найти дивный цветок в Хуторской хижине!

Эта фраза сделалась в Сегюльфьорде чем-то вроде поговорки, после того как покойная Стейнка много лет тому назад обоняла аромат бегонии в Мадамином доме. А потом они еще больше забрыкались и захохотали. Гест ощутил, как сквозь него неожиданно прокатился поток счастья. Какой же веселой бывает жизнь – причем в этом самом месте! Он стал благодушным от глотка «адского сока», а утро было убийственно красивым, Ольгейр спас его от девки-норвежки – и он не изменил своей Анне! – и вдобавок к нему слетелись друзья. И они пили за солнце, которое к этому часу воспарило над зданием школы, словно наполненный гелием шарик – правда, уже не алый.

Утреннее солнце как будто высветило в людях все лучшее, все стало прекрасным – крысы, дохлая рыба, отбросы и драки приобрели какой-то более благородный оттенок. К тому же первые лучи солнца успокаивающе подействовали на звуки гармони, еще доносившиеся с Хединова причала и с Норвежского причала, музыкантов охватила тоска по дому – ведь здесь так же красиво, как на родине! – и у гармонистов гармоничность сменилась грустью, и инструмент стал лить слезы на доски причала. По площадкам разносился «Воскресный день пастушки» – прелестная песня старины Уле Бюлля, иные подхватывали ее, а другие переделывали текст и пели про «воскресный день селедочницы» – который сейчас как раз и настал.

Гест по-прежнему высматривал Анну, яркую светлую улыбку; это пленительное существо он впервые увидел как раз три воскресенья назад, на танцах на Буусовом причале. Он тогда дважды пытался к ней подойти, но смелости не хватило, а во второй раз его угрожал поколотить какой-то норвежец.

Норвеги осаждали всех самых горячих йенточек, они были забияками (все эти побоища!), они были незнакомыми, манящими, симпатичными, высокими, прекрасноволосыми, и в каждом поцелуе дремала возможность другой жизни в еще более живописных фьордах, где полным-полно деревьев. Исландцы были скособоченные, согбенные, в роду у них был рахит, на шее – лежачий больной, они были робкие, вшивые, ни танцевать, ни целоваться не умели, – кому охота идти с ними в очередную землянку? А пахло от них – словно домовую плесень протащили сквозь навозную кучу, и в самый разгар поцелуя они продолжали жевать свою табачную жвачку. А норвежцы пахли морской солью и свежими рыбьими потрохами и проявляли вежливость: прежде чем начать целоваться, все-таки выплевывали свой табак.

Потом Гест однажды столкнулся с Анной в магазине Товарищества «Крона», она улыбнулась ему исполненным глубокого смысла взглядом, и он не мог расценить его иначе, чем знак, призыв. Выходя из магазина, она даже повернула голову и снова стрельнула в него глазами: никогда еще он не удостаивался такого роскошного зрелища. Она подарила ему свой взгляд. Анна!

Впоследствии он решил написать ей письмо, по старинке, как деревенский чудак. Более того – он попросил своего воспитателя Лауси о помощи, и старик-стихоплет быстро сложил для него две висы. Они были скорее сырыми, чем пробуждающими эрос: «Не видал я чаровницы / чтоб возжечь мой пламень» – но это было неважно, ведь Гест их не понимал, а Анна и подавно. Он знал, что из трех написанных им писем она точно получила одно. Ах, Анна, Анна, со стрижеными черными волосами, и веселыми глазами, и улыбкой на устах!