Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 109 – Халлгримур Хельгасон

А с тех пор он ее и не встречал. Сеглоу стал таким огромным городом, что, даже если на горизонте там мелькали знакомые лица, их от тебя отделяло целое море народу. Такая уж там была толпа, такое мордобитие – а еще такое чесание языков. Вся Коса была как бы покрыта бильярдными шарами, от малейшего удара разлетавшимися во все стороны только для того, чтоб скатиться попарно в лузу – каюту. Здесь каждый год бывали народные гулянья по шесть недель в году, царство течки, какого страна прежде не видывала.

Скафти выяснил, что она родом с Восточных фьордов, а живет в Блауфельдовом бараке, то есть работает на Э.Х.Б.Б., но частенько берет дополнительные смены в других местах, ведь у Эйрика немного заработаешь, он два из своих четырех судов весной продал.

Приятели продрались сквозь многолюдье на Кровавом туне и проложили себе дорогу к Затону: они шли на танцы у Бууса или на Норвежском причале. Вдали раздавалось пение фарерцев.

В проулке между «Северным полюсом» и Норвежским домом они набрели на женщину, стоявшую под скатом крыши последнего и беседовавшую с девушкой в шали, обращенной к ним спиной. Женщина опиралась на бочку, наполненную водой, словно та была ее собственностью, но вот она резко подняла глаза – и ее взгляд заставил нашего героя остановиться. Эта женщина была средних лет, то есть, разумеется, уже за сорок, симпатична лицом и пышна телом. Она была чумаза, как многие женщины в те времена, десятилетиями простаивавшие над очагами, которые топились кизяками и торфом, но сквозь буро-серый налет еще можно было различить веснушки на щеках и вокруг красных от дыма глаз: они напоминали звездные скопления в небесах.

Лицо женщины излучало доброту и ласковость, и к тому же ее внешность можно было назвать «располагающей»; такой обладают лишь немногие: тем, кто встретится с таким человеком, кажется, будто они век знакомы, даже если увиделись впервые. Хотя здесь было даже нечто большее. Гест ощутил, как его обжег взгляд этих больших глаз, да и сама она, бросив этот взгляд, умолкла. Они некоторое время постояли, глядя друг на друга, давая годам опасть, как шелуха, с момента их последней встречи, а мимо протискивались мужчины и женщины.

Чернобровый худощавый Скафти раскрыл рот и наконец дал знакомому утащить себя на пристань. А Гест все стоял и ждал, пока в памяти всплывет имя – имя той женщины, имя самой настоящей из матерей, которую подарила ему жизнь: Маульфрид. Малла-мама. Это ведь она, да?

— Это ты? – спросила она.

— А ты?.. – он лишился дара речи.

Он не видел ее с самого своего последнего дня в Фагюрэйри, в доме четы Коппов, – дня, когда он распрощался с детством и своей ролью купеческого сынка, заплаканный, двенадцатилетний, и ему было суждено отплыть на север, в Лаусин фьорд, и начать там бедняцкое житье. То была она – Малла, экономка Коппа. В его памяти всплыло воспоминание о молодой женщине в шерстяных носках с дырявыми пятками. Этих дырок не видел никто, кроме него – ребенка, ползающего по полу; и это зрелище сопровождалось ароматом, который, как ему казалось, исходил из этих дыр. Боже милостивый, он же когда-то читал письмо этой женщины в овчарне Нижнего Обвала – подросток во мгле наедине с четырнадцатью баранешками – и плакал. «Но подумай же обо мне, мой милый Резвунциус! И съешь за меня одну клейну из кладовки!»Он очнулся: женщина что-то говорила.