Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 166 – Халлгримур Хельгасон

В этом новом мире никому не было веры. Единственная, кто у него оставался, – Малла-мама.

И постепенно он рассказал ей все, что накопилось у него на сердце: по весне правда, сидевшая внутри него замерзшей глыбой, оттаяла. Да, он любил нескольких женщин, и одна из них была не той, кем была, не Анной, а Маргрьет, которую он помнил по своему житью на адском хуторе в глубине фьорда.

Маульфрид молча слушала, наблюдая за его лицом.

— А ты не мог просто войти в ее положение и простить? Мне знакомы по меньшей мере две женщины, которые начали новую жизнь в другой части страны, а до этого у них юность была совершенно кромешная или они побывали замужем за сущим дьяволом.

— Я… я пытался… но не смог… – ответил он с комком в горле.

— Может, тебе просто нужно, чтоб прошло время. Может, летом она вернется, на селедку?

— Нет, она уже не вернется. Она мне никогда не простит, она не поняла, почему я… А просто хотела перечеркнуть все прошлое.

— Да, порой мы пытаемся так сделать.

— А я просто ваще не смог.

И снова он сказал «ваще». А потом поторопился сменить эту тяжелую тему на другую, столь же трудную. Другая женщина, которую он любил, была первой во всем фьорде красавицей, к тому же замужней, а сейчас превратилась в какое-то шаленосное привидение, снедаемое совестью, и он постоянно боялся увидеть ее или столкнуться с ней, каждый раз, когда шел через Косу. И даже свою лодку, возвращаясь с работы, он причаливал у Бокнавика, чтоб доходить до дома по берегу, а по утрам уходить на работу тем же путем. А еще один из товарищей по работе рассказал ему, что ее изнасиловал какой-то незнакомый норвежец и чуть не убил, поэтому она и стала такая: измученная душа и померкшая красота. Гест объяснил, как он убедился на своем печальном опыте, что в здешних местах такие поступки не считаются преступлениями и не расследуются, даже если женщин после этого убивают, как вот покойную Сельмину.

— Им наплевать, когда кого-то убили, если это не кто-нибудь знатный или не датчанин – вот тогда они надевают очки.

Они продолжали беседовать, одни в дымно-сумеречной очажной кухне – редкая минута – и запах копченого окорока. Гест трогал славный медный чайник, висящий над меньшей плиткой, постукивал по нему пальцами, так что тот слегка покачивался на длинной подгнившей черной веревке, свешивавшейся с балки. Также там висели ароматные копченые брюшины и грудины, а еще рыба-пинагор, которую очень любил Лауси, и которую никому, кроме него, нельзя было трогать.

Малла-мать стояла возле юноши и помешивала молочную кашу в большой кастрюле, стоящей на основной плитке, а потом закрыла ее тяжелой измятой чугунной крышкой и склонилась над плоской лепешкой, пекшейся на обломке плоского камня в углу очага. Затем наклонилась получше, взяла раздувалку для огня и подгребла ею угли к лепешке. У нее вовсю кипели и каша, и работа. Но одновременно с этим она ухитрялась поддерживать откровенный разговор, искусно раздувая и этот жар. И наконец они добрались до самого жгучего пункта в программе. Гест замешкался и стал ломать голову, но тут его нутро само взяло инициативу и помогло вытолкнуть слова из глотки. Не успел он и глазом моргнуть, как уже рассказал про третью женщину в своей жизни. Это была та, что лежала, постоянно читая, здесь же в бадстове, в кровати перед Грандвёр, со своим ребенком, которому он сам приходится отцом.