Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 163 – Халлгримур Хельгасон

Теперь уже Гест отвернулся и стал рассматривать нетающие снега, которые укрывали самые высокие вершины, недвусмысленно напоминая сахарную пудру на пироге. Она заметила, как он сглотнул кадыком, и ее взор был исполнен любви и решительности, она явно не собиралась отпускать этого парня. Она сменила тон на более ласковый:

— Гест! Я… я люблю тебя. Я хочу… я не буду уезжать.

Он снова взглянул ей в глаза с удивлением.

— Я могу остаться на зиму, как ты просил. Мне необязательно уезжать.

— Так ты и вправду здесь живешь?

— Мой дом на одном хуторе в Хроарстунге, это на востоке. Маленькая лачужка под названием Склон.

— Значит, не в Вопнафьорде?

— Нет, – виновато произнесла она и опустила глаза на свою юбку. – Я просто не хотела впутывать сюда владельца Склона.

Эти сведения и этот вопрос Геста на самом деле были ни к чему, а просто для того, чтоб выиграть время. А параллельно с этим его разум работал, прикидывая вероятности, задавая себе вопросы, изучая самого себя. Судя по всему, она говорит искренне. Судя по всему, она и впрямь любит его.

— Ты можешь попытаться понять… понять меня и?.. – спросила она, с искренностью и болью.

Он пытался как только мог, но в его сознании снова и снова вставала ее мать со своей победоносной ухмылкой и ртом, набитым свежим сырым человеческим мясом. При этом он вспомнил, как у него заболел бок, когда возлюбленная играючи укусила его.

— Тебя не Анной зовут, – вымолвил он наконец.

— А вот и нет! Анной! Я больше не другая! Я – это я! Я Анна! – в ее голосе слышался плач во всей его мощи. – Гест! Я тебя умоляю! Я люблю тебя!

Гест стоял, похолодев, словно собственная тень в это светлое прохладное сентябрьское утро, не решаясь пошевелиться. Он стоял – бессердечный внутри собственного сердца над маленьким сияющим красным камешком. Вот и все. Сколько бы он ни старался, он не мог увидеть ее как есть, стоящую здесь при свете дня, он видел лишь целую бадстову мрака. Его прошлое слопало этот кусок, и кровь стекает по подбородку.

Не говоря ни слова, он отвернулся от нее, а она осталась стоять со своим чемоданом, вздрагивая и трясясь, не в силах ничего скрыть от прохожих, отдалась на волю плачу, и тряслась, и дрожала, и закрывала лицо руками. Так она и стояла, покуда ее не окликнул лодочник: мол, надо ли взять у нее багаж? Она дала ему нести чемодан до конца причала, сама пошла следом и слезла за ним в его шлюпку, дала перевезти себя на корабль вместе с пожитками других пассажиров, сама превратилась в багаж.

Гест, потрясенный, пошел через алые-алые туны. Блеяние стало тише, большинство ягнят уже превратились в туши. В выемках и сточных канавах смешались потроха, кишки и содержимое овечьих желудков.

Возле Старого хутора он лицом к лицу столкнулся с Маллой-мамой, выходившей из дома с тазом белья для стирки. Она заметила, что ее мальчик – ходячее воплощение нокаута, и прошла с ним небольшое расстояние до Прибрежного без слов, поставила таз с бельем в холодную траву и подвела юношу к скамейке у входа, которую Лауси смастерил из того славного бревна, усадила его, сама села рядышком, без слов. Гест долгое время молча смотрел перед собой, а затем – на женщину и ощутил, как прекрасно было их единение, которое раскололось; эти осколки он сложил ей на колени и расплакался на них навзрыд.