Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 161 – Халлгримур Хельгасон

Он очнулся от своих мыслей и решил поспешно ретироваться к Мадамину дому, но, чтоб попасть к его крыльцу, ему пришлось прыгать по камушкам через кровавую жижу и требуху. И вот он уже стоял там в утренней тени, по-осеннему прохладной, с облегчением переводя дух. Он решил подождать, что будет дальше, у стены, с полуоткрытым окном гостиной над головой – парнишка двадцати с небольшим лет в красно-буром свитере и с шапкой прямых густых волос над глазами.

Он знал, куда она держит путь: значит, она устала ждать его, пока он ходит на засолочную площадку Купакапы, и сейчас торопилась на корабль со всеми своими пожитками – летним багажом. Он украдкой заглянул за угол и стал смотреть, как она бредет сквозь лучи солнца, среди баранов и бродяг, парнишек и пьяниц, предпринимателей и пустобрехов, редких норвежцев да шведов, девушек с юга и девушек с запада – тех немногих, что еще не уехали. Она была одета в длинную черную юбку и шла по направлению к Новому причалу, который по-прежнему располагался книзу от Мадамина дома, по прямой линии от кладбищенской ограды.

Он увидел, как она скрылась за складом Товарищества «Крона» и снова показалась из-за него с южной стороны. Она постоянно озиралась и наконец оглянулась назад – и тут он мгновенно превратился в другого человека, повесу, прохлаждающегося у стены возле крыльца Мадамина дома, и притворился, что жует травинку. С такого расстояния она вряд ли узнала бы его. Он украдкой поглядел на нее, стоя боком, и увидел, что она продолжает идти своей дорогой и сейчас сворачивает с улицы в сторону причала. На спине у нее была котомочка, но чемодан, который она несла, был явно тяжелым: сейчас она взялась за его ручку обеими руками.

В этот миг сверху, из полуоткрытого окна гостиной, долетела фраза; он узнал голос хозяйки, Халльдоуры, старой пасторской экономки:

— Сусанна, дорогая, вас не затруднит закрыть окно?

От этого Гест тотчас поспешил прочь от окна, от стены, от дома, и вот он уже очутился возле Мадамина дома со стороны взморья, на залитой солнцем площадке, и вот он уже отдалялся оттуда все больше и больше, опасаясь привлечь внимание бывшей возлюбленной. Он не находил в себе сил увидеться с нею – тем более сейчас. Он не находил в себе сил видеть себя самого – тем более сейчас. Но пока он стоял на улице, переминаясь с ноги на ногу, стараясь не путаться под ногами у шумных матросов, подтягивающихся на свой корабль, как услышал, что с пристани его окликают по имени: «Гест! Гест! Я здесь!» – А затем смех. Он нелепо помахал Анне, которая устала тащить свой чемодан и сейчас переводила дух, смеясь над собой, – а затем нехотя подошел к ней.

— Вот ты где, – наигранно произнес он.

— Я тебя ждала у барака, но пришлось торопиться: они велят погрузить весь багаж до двенадцати часов.

Она растянула свою очаровательную улыбку, как меха, смотря в сторону каботажного парохода, стоящего на спокойном Затоне: двухмачтового, с роскошной дымовой трубой. Гест узнал его: это «Тира».

— Значит, ты… ваще уезжаешь?

Раньше он никогда не употреблял слова «ваще», это у него так непроизвольно выразилась беспредельная боль, словно в глотке застряла какая-то адская репа, и ее хвостик торчал изо рта и мотался туда-сюда, словно он проглотил крысу.

— Да.

Ее радость от разлуки была чистой и неподдельной.