Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 162 – Халлгримур Хельгасон

— Обещай писать мне, и будь в письмах таким же затейником, как в постели!

На последнем слове она понизила голос и подмигнула ему с озорной улыбкой, которая растрогала бы кого угодно. Затем она скрылась в его объятьях и сама обняла его чуть повыше пояса, прижавшись темной шевелюрой к его шее; они сложились как две детали пазла. «Ах, Гест, я так буду по тебе скучать!»

Но тут она ощутила исходящую от него стужу; она приложила ухо к его сердцу и услышала, как в нем бушует морской ураган. Она еще немножко послушала, перенастроила свое лицо на серьезное выражение, разжала объятья и заглянула ему в глаза:

— Что-то случилось?

Худшая фраза для влюбленных пар. И тогда, и сейчас.

— Хуторская хижина…

— Что?

— Она тебе знакома?

— Нет.

— Ты… ты Маргрьет из Хуторской хижины?

Она долго-долго смотрела ему в глаза, а ее улыбка улетела за семь гор. Миг боли. А потом он заметил влагу, которая проступала, словно матовая пелена, затуманивающая глаз рыбы, которой взрезали жабры. И тут она обрела дар речи:

— А почему ты спросил?

Было ясно слышно: ее слова протискивались мимо комка в горле. Гест:

— Ты дочь Стейнки из Хуторской хижины?

Она проглотила комок и отвернулась, стала смотреть на горы к востоку от фьорда, на бывший хутор Обвал, на фабрику, которая сейчас строилась книзу от него, на сугробы над ним, она тщательно и планомерно рассмотрела все это и лишь потом задала вопрос:

— А кто тебе это сказал?

— В кабаке услышал.

— И ты веришь всему, что болтают в кабаках?

— Нет. Надеюсь, что нет. Так это правда?

Сказав слово «правда», человек видит, где правда, а где нет.

— Неужели о человеке всегда будут судить по логову? – спросила она.

— Логову?

— Да. Из которого он вылез.

— Не знаю. Я… Я в этом «логове» однажды бывал. Ты разве не помнишь?

— Нет, не помню. О чем ты?

— Я у вас неделю жил. Правда, под другим именем.

— А каким?

— Я сказал, что меня зовут Гвюдмюнд и что я из Хейдинсфьорда.

— И что? Мне теперь тебя за это судить?

— Ну, я… в общем… я видел, как твоя мама…

— Значит, мне за грехи матери отвечать? А сам-то ты кто? Ты же сын убийцы, который пастора убил, а еще незаконный сын…

Тут она резко замолчала, прикусив язык.

— Незаконный сын?! Чей, говори!

— Да не помню уже, я просто что-то такое слышала, а ты сам разве не слыхал?

— Нет. Расскажи!

— Ну, я правда не помню. Прости, мне не надо было этого вообще касаться. Это просто слухи.

— Да?

— Я вот что хочу сказать: мы – это не наши родители. И нам не стоит зацикливаться на прошлом. Любовь призраков не боится.

— Призраков? Она… А зачем ты назвалась не своим именем?

— А ты почему назвался не своим именем?

— Потому что иначе… в общем, я был вынужден.

— Иногда приходится делать что-то, что… Мама хотела… – тут она едва не разрыдалась, – хотела нас убить. Нас у нее забрали. Она совсем повредилась рассудком. А я решила быть в жизни свободной.

— Но… это же невозможно.

— Мы все пытаемся. Посмотри вокруг: все эти люди решили взять свою жизнь в свои руки, начать с чистого листа. По-твоему, сколько тут таких, родившихся в логове, как я? А сам ты… тебя из сугроба спасли!

Ее щеки раскраснелись, ее бросило в жар, она указала на людей вокруг них, мужчин, обросших летними бородами, и женщин, собирающихся в дорогу, людей, у которых руки сияли натруженностью, а в душе была серая плесень. Сегюльфьорд был главным в стране островком свободы, сюда стекались все рожденные в логове, жаждавшие прожить жизнь, ходя прямо, а не согнувшись.