Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 173 – Халлгримур Хельгасон

Таково было бытие первопоселенцев на диком севере: идешь по улице – и тут же даешь ей название; жизнь сама себя нарекала, едва рождалась на свет.

А сейчас он все еще стоял у окна, его усы трепетали, душа дрожала, его существование повисло на одном гвозде – заявлении высокомерного профессора-датчанина, что «благодаря этому изданию кое-что было спасено от забвения». А разве этого недостаточно? Разве не в этом вся суть? Разве главная цель была не в этом? А тогда – важно ли все прочее? Конечно же, нет. Спасательная операция – это спасательная операция, а не научная деятельность. Когда горит музей, главное – скорее выносить из здания картины, и тогда не до рассуждений о том, правильно ли они систематизированы и в том ли порядке идут.

Если бы он не успел записать народные песни, это бесценное сокровище было бы навеки утрачено. Да-да, конечно, он не научный работник, нет-нет, и это всем известно, он любитель, пастор, умеющий записывать музыку нотами. Преподобный Ауртни изо всех сил пытался стряхнуть с себя приговор датчанина и вести себя как подобает мужчине – но обуздать свой разум он не мог, и в последующие семь недель думал про слово «неумеха» по семь раз на дню. А через эти семь недель – по три раза на дню.

Лишь поздно вечером в Рождественский сочельник он осознал, что с прошлого вечера не думал о нем. Утром в Рождество ему приснился Рёгнвальд Летнее Солнышко, с песнями в котомке, строка изливалась прямо из мешка, и вечером за ужином он попросил жену спеть ему «Матушка моя в хлеву», а сам аккомпанировал ей. Эта песенная жемчужина и стала пилюлей, утолившей его боль: в новом году он чувствовал себя уже лучше.

И вот селедка по-прежнему спит в глуби, а на море морось. И ничего не происходит, лишь морось превращается в дождь, а дождь в ливень. И капли отвесно падают на корабли, крыши и конурки, вода накапливается в канавах и на полях шляп, с которых потом сбегает вереница тяжелых капель. Бочка в проулке у Норвежского дома переполнилась: дождь льет уже целую неделю. Народу на улице нет, чайкам взлетать неохота, и корабли неподвижны, три дня назад приходил последний пароход из Хаугесунна, с припасами для Бокнавика, бочками да солью, но он так и стоит у причала «Анлегг»^[109] с грузом в трюме, и никто не торопится его разгружать. Зачем – ведь селедки нет, все простаивает.

Большинство жителей еще лежало в своих койках и кроватях и по третьему разу перечитывало один и тот же номер «Северной Исландии» или листало книги поэтов-классиков, которые у них были. Вирши Грима, Стейнгрима и Маттиаса^[110] передавались из дома в дом, а самые расхожие цитаты и без всяких книг влетали в окна и двери. «Средь морей лежит страна…»

В бараках засольщиц девушки сидели с шитьем или вязанием, а одна читала остальным вслух: романы с продолжением из журнала «Исафольд», главы из любимой всеми «Хатлы» Йоуна Трёйсти^[111] или стихи Ханнеса Хавстейна, ярчайшей звезды того времени, первого в Исландии министра, самого красивого во всей стране мужчины и самого знаменитого современного поэта. Или же они читали того, кто был на втором месте и по красоте, и по знаменитости: Эйнара Бена. В бараках продолжала жить хуторская культура, и домашние чтения были лучшим ответом на простой в работе: селедка все-таки не отняла у народа книгу, чего так опасались многие.