Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 193 – Халлгримур Хельгасон

— Кьясивяя! Она кьясивяя! – подхватила Хельга.

— Дура она, – проворчал Ольгейр из глубины кровати.

— Не дуйя! Она кьясивая!

— Гест тебе не папа, он только мне папа, – подчеркнул Ольгейр.

— У тебя же Сьеффи папа? – ласково спросил Гест.

— Это его только зовут так – «Папа», а мой папа – ты.

— А кто же твоя мама?

— Ты же знаешь. Моуфрид.

— А где она?

Мальчик поглядел на Геста и нехотя улыбнулся. Это у них была такая игра, спектакль, который они частенько разыгрывали между собой и который сложился еще давным-давно, когда Ольгейр был маленьким. И сейчас он произносил свои реплики подобно актеру, который уже вырос из этой пьески, но все равно вынужден играть ее снова:

— Она в море. И мой глазик у нее.

— Зачем же она его с собой забрала?

— Захотела оставить себе.

Гест, напротив, произносил свои реплики пылко, подобно предводителю труппы, позволившему себе в очередной раз поставить пьеску, к неудовольствию остальных. При этом он задумался: а не является ли это, с его стороны, отчаянной попыткой подольше задержать мальчика в детстве, в невинности, заставляя его произносить эти младенческие фразы?

— А зачем она захотела оставить его себе?

— Чтоб я ее видеть мог.

— И ты ее можешь видеть? Что она сейчас делает?

Ольгейр фухнул, задрав голову к крыше: ему это уже надоело.

— …Вяжет она.

— А что она вяжет?

— Мешок для глазика.

— Чтоб его туда положить?

— Да, чтоб он не промок, она же в море, под волнами.

— Твая мямя под вянями? – спросила Хельга, вытаращив глаза и подняв брови. Какое же она чудо, какая красавица! Ольгейр обрадовался возможности вставить в пьеску свежую реплику и приободрился:

— Да, под вонями. Дедушка пукнет – вот и завоняет, а она под этим делом сидит, голос подает, на волю просится!

Тут хозяйка созвала ребятню: каша готова! Гест проводил взглядом детскую баталию: колченогая толстозадая Хельга в пузырящемся подгузнике и быстроногий остролоктий Ольгейр скатились на пол и поспешили в сторону кровати Маульфрид. А она уже сидела там и встречала детей улыбкой, а напротив нее заняли места Лебеди.

— Нет, Ольгейр, погоди-ка, дай-ка ей здесь сесть, – сказала Малла со своим всем известным спокойствием, но все же вскоре уступила мальчику, который так и норовил протиснуться к ней, а Хельгу взяла в охапку.

Гест наблюдал, как Хельга завтракает на коленях у хозяйки, хватает кашу маленькими пальчиками, маленьким ротиком. И вдруг он понял, почему для ребенка все сложно, и хождение, и язык, и понимание мира. Это просто оттого, что дети такие маленькие – гораздо меньше по размеру, чем взрослые. У них в головку столько всего просто не вмещается. Это было забавное открытие – такое простое и само собой разумеющееся, как и сам факт, что дети – народ миниатюрный. Однако оно распахнуло в его голове новые просторы. Разумеется, в маленький котелок влезет меньше, чем в большой. Он об этом раньше не думал. Им приходится ждать, пока они достигнут полного размера.

Подумать только: Хельге будет восемьдесят лет в 1987 году. Какая далекая, нереальная дата. Она и вправду настанет?

Это странно, но тем не менее каждое поколение испытывало к будущему отношение несерьезное, эдакое недоверие – а то и полностью отрицало, что оно вообще наступит. И все же время было одним из столпов, на которых явным образом держалась жизнь, столь же непоколебимым, как солнце, земля, смерть и Бог. Наш герой представил себе гигантский клубок, нитка из которого скрывается в тумане и тянется далеко за горизонт. Человечество стало замечать эту нитку лишь тогда, когда она стала превращаться в недели, дни, минуты. У того, кто гребет, под веслом всегда только одна волна. Туманное будущее – как огромный океанский простор, которого в какой-то мере не существует. В его дальних концах только пустой воздух. Таким образом, нить времени выпрядается из ничего. И ничего в нее не впрядено: чего бы оно ни коснулось, все превращалось в ничто.