Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 196 – Халлгримур Хельгасон

Хавстейн хреппоправитель выписал себе в помощь двух блюстителей порядка из Фагюрэйри; одному из них норвеги в первые же выходные сломали руку, а второй боялся работать в одиночку и повсюду таскался за хреппоправителем, словно безрукий подручник. Сейчас, когда вопрос с телеграфом и телефоном был решен, предстояла борьба за то, чтоб воздвигнуть в городке прочную тюрьму. А пока что Хавстейн временно запер самых отчаянных забияк на засов в чулане в своем подвале. Но однажды утром он застукал одного своего пленника, молодого пригожего ставангерца, в постели своей дочери – шестнадцатилетней Меккин. В то лето девушку переселили из ее комнаты на верхнем этаже, чтоб дать там место дородному банковскому сынку, приехавшему из столицы, и теперь она ночевала в одной из подвальных комнат вместе с двумя двадцатилетними засольщицами сельди. Норвежская интервенция уже и до самого хреппоправителя дошла! Хавстейн в третий раз в жизни вышел из себя, прибежал в Возвышенное и стал требовать, чтоб в городке наконец построили тюрьму.

— Каталажку нам! Так, forresten^[125], уже больше невозможно! Что там слышно насчет этих helvedes^[126] мальчишек, господ этих столичных? Они не понимают ничего! Не понимают, что для того, чтоб управлять городом с пятью тысячами населения, необходима кутузка! Прочная стурарташная кутузка!

В Прибрежном атмосфера была наполнена ожиданием. Лауси засел за сочинение свадебного псалма, а еще он недавно сочинил слово «одрободрость» – в честь роскошного зрелища смертного одра, которое каждое утро представало его глазам: казалось, старая Грандвёр день ото дня молодеет – по инеисто-седой горе текут весенне-зеленоватые ручейки. Но она наотрез отказывалась, чтоб ее отнесли в церковь и держали там в вертикальном положении в заднем ряду до конца церемонии.

— Свадьба – это для живых, мертвым на ней делать нечего.

Зато «Лебеди» объявлялись лишь глубокой ночью, ведь для работы бондарной фабрики бессельдье было не помеха, и она извергала из себя пустую тару, подобно тому, как труба испускает дым, а вечера гриндавикцы проводили в обществе своих земляков. Теперь у выходцев из южной Исландии была собственная пивная, в Норхеймовом подвале, чуть к северу от хутора Молочного – остряки прозвали ее «Грымзовик».

Маульфрид удалось благодаря связям в Мадамином доме раздобыть свадебное платье норвежского фасона. У Геста буквально челюсть отвисла, когда он однажды вечером пришел с работы и встретил свою бывшую любовницу Сусанну в бадстове Прибрежного, с булавками в зубах и столь же колким взглядом из-под заостренных бровей. Он нерешительно произнес: «Здрастье», – а она лишь кивнула, ведь сейчас она была так же нема, как невеста, которую обслуживала: Краса Ангельская стояла тут же в длинном белом платье, щедро украшенном кружевами и вышивкой, и впрямь превратилась в ангела. И на этом божественном создании ему предстоит через четыре дня жениться!

Постепенно до него дошло, что он поведет мать своего ребенка к венцу в платье своей бывшей; по-хорошему ему не помешало бы написать Анне-не-Анне и спросить, не одолжит ли она им парадно-выходные туфли.

В утро свадьбы туман внезапно разразился радугой, и Гесту показалось, что жениться при такой погоде – добрая примета. Он ухитрился вытребовать себе у Оскара Эвигера один день отгула, но причину называть не решился. Было неясно, узнает ли норвежец о том, что преданный работник решил ему «изменить».