Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 198 – Халлгримур Хельгасон

— Это тому, чей костюм?

— Нет, погоди… этот молодым умер, а тот, чей костюм… да, он два раза женился.

Так жених с невестой и вошли в церковь: в дваждыженатом аглицком костюме и единождызамужнем норвежском платье. Свадьба получилась многослойная: счастье, воздвигнутое на плечах нескольких предыдущих. Они осторожно, смущенно прошагали по помещению и присели на двойной стул сбоку от алтаря, исполнявший роль старинной свадебной скамьи. Здесь в чести были народные обычаи, а не новомодные действа со всякими сентиментальными трелями на органе. Преподобный Ауртни хотел придерживаться скромности и безыскусности: для простонародных свадеб, вроде этой, такое было уместнее всего, – впрочем, музыкальную программу он всегда допускал насыщенную.

Энгильрауд провела утро в Мадамином доме в окружении целого хоровода знатных женщин. Экономка Халльдоура, которую сейчас в повседневном обиходе называли «мадама Халльдоура», даром что она была не замужем, хлопотала над ее прической, Сусанна – над фатой, покраской губ и последними приготовлениями платья, а Маульфрид взяла на себя одевание и причесывание малютки Хельги. Вокруг порхали работницы с букетами, ножницами и кремами для обуви. А среди всей этой суеты стояла сама невеста – и никогда еще ее немота не была столь глубокой.

Халльдоура проводила толпу в церковь, а затем поспешила вместе с работницами к котлам и кастрюлям. По завершении церемонии в ее доме планировался маленький скромный свадебный обед.

Со Старого хутора прибрел Магнус Пустолодочный, и лицо у него было перекошено от гнева. Тамошние работницы все еще не убрали с церковных скамей развешанное на них белье, когда подручник вошел в церковь, – а ведь обещали! У них было дозволение сушить свое белье в церкви, если на улице бельевые веревки поливал дождь. Увидев на спинках скамей недосохшее тряпье, Магнус в ярости посрывал его, сгреб в охапку, отнес к их землянке и с руганью кинул всю кучу прямо на пол в коридоре, так что все снова испачкалось. А сейчас он возвратился, весь взмокший, и юркнул на колокольню к своим колоколам.

Когда Энгильрауд перед самым началом церемонии стояла у входа в церковь вместе со своим женихом, вся завуаленная, а колокольня над ними ходуном ходила от звона, она увидела: к воротцам в кладбищенской ограде по дорожке трусит пожилая пара. Солнце согревало могилы и траву, и трясогузка на ограде подмигивала ему взмахами хвоста – своей сверкающей небесной искорки. И ткань на плечах мужа в этой паре, и его котелок тоже сверкали – лоснились, настолько они были протерты. Когда невеста увидела, как они поднимаются по ступенькам и заходят в церковь, кончик ее носа затрепетал в вуальном тумане.

На один мучительный миг женщина задержалась возле невесты, напоминая короткошеюю гусыню, неспособную поздороваться, как принято у людей, а мужчина – с рылоподобным носом и подбородком, полностью утонувшим в бороде, ограничился тем, что посмотрел в сторону жениха и кивнул. Гест поразился: как же отец Энгильрауд постарел за всего четыре года! Супруги потеряли троих младших детей во время эпидемии дифтерита, а потом и дочь-первенца упустили в соседний фьорд. Казалось, их жизнь кончена. Но постепенно женщина – глаза покрасневшие, щеки чумазые – распрямила одно крыло и похлопала дочь по плечу. Нос девушки так и продолжал трепетать, взгляд застыл. Гест «проглотил» появление незваных гостей, словно порцию горького напитка, и, едва они скрылись внутри церкви, посмотрел на невесту. Ее лицо под фатой было перекошено.