Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 247 – Халлгримур Хельгасон

А Эйрик Х. Бейнтейнссон вечно ходил с кем-то под ручку, причем все время с одной и той же девушкой: возрастом не более двадцати лет, с детским личиком, с беспомощным взглядом, но с весьма дородной фигурой; казалось, она и сама удивлялась, как угодила в когти этому чуду-юду. «Ты с собой в постель кладешь подушку, а я тушку», – была одна из его излюбленных фраз.

Итак, г-н Блауфельд снова встал на ноги, после того как его прибило к берегу в Прибрежном, построил свое нынешнее благосостояние на полной бочке мелочи, каждое утро начинал с того, что зачерпывал из этой славной бочки пригоршню монет и жил широко. Обедал он у Халльдоуры в Мадамином доме вместе с двадцатью другими столовниками, а по вечерам вкушал в «Северном полюсе» или «Кино-Кафе» роскошный ужин, сопровождавшийся винопитием и мотовством. Когда наставал черед рюмки коньяка, он всегда повышал голос и сообщал окружающим, что уедет отсюда: мол, тут вообще невозможно, потому что банков нет, только надо обождать, пока его бочка станет чуточку полегче. Он, мол, боится перевозить такую тяжесть в одиночку на пароходе, а оставить здесь ее не на кого, и поэтому он все еще в Сеглоу и старается как можно больше истратить. «Проблемы с деньгами», которые испытывал этот человек, были фееричны и пронизаны жаждой развлечений.

Геста и его друзей Эйрик дважды умудрился зацапать и усадить с собой за столик в новом кафе, где по субботам подавали огромные бифштексы. Во второй раз вместе с ними и безымянной невестой Эйрика там сидели также и двое дурно пахнущих «лаццаронов», которых он просил есть и пить сколько влезет, потому что ему пора уезжать на юг. Но он так сильно волновался, что, пока здесь проматывает деньги, сама бочка с кладом стоит дома без присмотра, что в конце концов взял себе с норвежского корабля пса британской породы по имени Георг Пятый, и так как песику было поручено сторожить клад, он называл его – «мой кладовщик».

Эйрик очень тепло относился к нашему герою и к его другу Скафти, которого все время называл Скули, и из-за этого Гесту даже стало почти стыдно, что он «отнял у него» дом. Такова была натура у этого прохиндея: он умудрялся всегда устроить, чтоб его все жалели, даже те, кого он не единожды обманул. Он принадлежал к тому редкому типу людей, которым одинаково нравится и надувать своих ближних, и носить их на руках. Он был как сама селедка – абсолютно непредсказуем. Селедка в жакете.

— Не стесняйтесь, парни, пейте еще! Сегодня веселиться, а завтра в гроб рядиться. Фрекен! Еще порцию!

Затем он заговаривал с Гестом и пускался в пьяно-слюнявые откровения, говорил, что, мол, в Мадамином доме дела обстоят скверно, женщинам там плохо. Халльдоура, эта великая богиня, быстро стареет, а Сусанна, сама королева селедки, уже две недели из дома не выходит.

— Мы, мужчины, этого не чувствуем, мы просто тут сидим ужинаем, а там чертовня какая-то творится. Ей-богу! Женщины сами не жалуются, но по ним видно, как на них сказывается атмосфера этого дома. Про весь этот сброд подвальный я вообще молчу. Туда спуститься – это как нырнуть в Ветлесенов резервуар с селедкой. Наши женщины пригласили норвежца-заклинателя, то есть, пардон, забыл, как называется… прорицателя, нет, ясновидящего… в общем, потусторонних дел мастера, и он подтвердил, что этот дом страдает, как он выразился, «душевным недугом», а это, мол, обычное дело для домов, в которых много людей померло. Правда, насколько мне известно, в этом самом доме никто не помер, кроме старой мадамы, в честь которой его и прозвали. А она, как говорят, была женщина безобиднейшая, так что все это крайне странно.