Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 29 – Халлгримур Хельгасон

— Гест, – позвал посетитель. – Гест!

Наш герой поднялся и свесился через борт.

— Да?

— Вы поедете с нами.

— А зачем?

— Еще раз будете посыльным. Еще одно письмо.

— В Оудальсфьорд?

— Вот именно.

— А как же дифтерит? Мне же нельзя никуда, мне нельзя…

— Вы – единственный, кто может туда сходить, – произнес посетитель.

Казалось, его низкий голос отдается эхом в тумане, но это впечатление было обманчивым. Пространство вокруг корабля и лодки было настолько тщательно окутано туманным пухом, что акустика была такова, будто эти суда стояли в четырех стенах, в огромном зале с начищенным до блеска полом.

Гест соскочил по лесенке в каюту и объяснил семье ситуацию, приласкал мальчика, в последний раз мысленно сфотографировал свою Сньоульку на случай, если она уже покинет их, когда он возвратится. Затем задержался, окинул изможденную женщину взглядом и подумал про себя: «Ничего себе, она и с кровати-то встать едва может, а ей, чего доброго, придется отправиться в самый дальний путь, уготованный человеку!» И вдруг, как при вспышке, он увидел конечную точку этого пути – в невероятной дали в потемках мыслей: эта женщина стоит на самом последнем этапе своей жизни, где всем положено оставить тело, – и он увидел, как душа вылетает из своей клетки. Тяжкие взмахи крыльев – и вот замелькали нездешние цвета: белый, черный, рыжий. Из ее груди вылетела утка-мандаринка.

Гест очнулся и взглянул Сньоульке в глаза: два черных закатных солнца.

Потом он вскочил; его перевезли на сушу, как можно дальше от жилья, на глиноземы перед устьем Перстовой реки. Человек в маске вручил ему письмо и котомку с провизией, шапки, варежки и огромную зимнюю куртку из овчины, а кроме того, 50 крон тремя купюрами, а также немного скильдингов на дорогу и на уплату телеграфисту. Гест перепрыгнул через борт, вышел, промочив ноги, на тун в Лощине и зашагал к горам.

Стояла оттепель, и его поход складывался удачно. Он то поднимался из тумана, то вновь опускался в туман, а шел тем же путем, что и в прошлый раз, делал привал, чтоб перекусить, на том же самом месте, но сейчас никого по дороге не встретил. В верховьях Бараньей долины он решил не заглядывать к старику со старухой и успел пройти через хейди до темноты, сочинив пятнадцать разных пьес о том, как придет в жилище Красы Ангельской.

Или на хутор Красы Ангельской ему нельзя? Ему же надо где-то переночевать! Но вдруг болезнь до сих пор гнездится там в каждом углу? Хотя – что мне терять! Я так и так носитель болезни! Но вдруг я притащу домой еще бóльшую заразу? Но ведь виной тому не я, а другие? Это ведь преподобный Ауртни проявил полнейшую безответственность, повторно послав меня во фьорд, где свирепствует дифтерит? И все из-за каких-то неприятностей на любовном фронте у подруги пасторской четы – женщины, которая когда-то была прекраснейшей на земле и по сей час остается красивейшей женщиной фьорда, – но ведь это само по себе не дает ей власти отправлять человека куда попало?

Хотя, возможно, и дает. Красивым людям не надо подчиняться правилам, им все сходит с рук, пока безобразные отчаянно борются за жизнь в зловонной каюте, – и все из-за прихотей и велений красавцев!

Гест шагнул вон из тумана собственных мыслей и вдруг очутился во дворе хутора Красы Ангельской. Из коридора с лаем выбежала собака – светло-бурая кубышка исландской породы. Она презрительно подняла переднюю лапу: «А ты здесь что забыл?» За ней появился носатый человек с блестящим мазком нюхательного табака на верхней губе и побуревшим платком в руке.