Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 34 – Халлгримур Хельгасон

А когда перед ним замаячил последний хутор в долине, притулившийся на склоне к югу от реки, скрытый в сугробах, – маленькая хижинка, которую он мысленно окрестил Хутором Красы Ангельской, а на самом деле звалась Малый Угор, – то она вдруг примчалась, развевая юбку, от реки, которая здесь, в верховьях, в основном не замерзла. Он перешел через нее на цыпочках по намерзшим краям да ледяным коркам, сорвал с себя шапку-балаклаву, и они оба долго дышали в лицо друг другу, пока у них не родились две красивые улыбки – единственные, за всю зиму появившиеся в этом траурном краю. А потом их языки сплелись, и оба опустились в низину – в мягкий сугроб под высоким берегом. Она торопилась, как и прежде, и не успел он оглянуться, как лучшая часть его тела полностью скрылась в ее сокровенности. Наслаждение пело свою арию, шум реки аккомпанировал, а ария была короткая, звонкая и завершалась протяжной высокой нотой. И, как и в прошлый раз, Гест понял, что это соло, а не дуэт, для нее наслаждения в этом было мало – лишь обременительный труд, от которого лицо само кривится.

Она проворно накинула на себя юбки, и они оба стали сидеть рядышком на прибрежном сугробе словно невинные любовники белоснежным летом, – и вдруг над ними раздался оклик. Она притворилась, что не слышит, но, когда Гест оглянулся, она вскочила и взглядом попрощалась с ним. На намерзшем снегу, возвышающемся над ними, стоял тот густобровый работник в грязном буром свитере, посверкивая сломанным зубом. Из глубоко посаженных глаз сквозь пар от дыхания постреливали гневные искры, он сильно запыхался. Едва девушка показалась из сугроба и вылезла на твердую кромку, работник отвесил ей звонкую пощечину: руки у него были голы. Она скорчилась, а работник повернулся к Гесту и собрался было спрыгнуть к нему в сугроб, но наш сегюльфьордец уже успел перебраться через реку и отбежать от нее на приличное расстояние. Он увидел, как его ангел бежит вверх по склону домой, а следом плетется работник.

Ночевал он на «хуторе Гвюдмюнда», как он его прозвал. Там все было по-прежнему: тот самый скильдинг все еще лежал на перегородке, куда он сам его положил, а старуха по-прежнему через каждые десять минут кричала: «Гвюдмюнд!» Но все же он поспал и вышел вон раньше, чем теленку удалось уронить на него лепешку.

Так что на этот раз он не стал платить за ночлег и даже задумался (по его собственным меркам, чересчур надолго), а не забрать ли и ту монетку с перегородки, но не стал. Постепенно Гест обнаружил, что за пределами их фьорда все еще царил старинный обычай: люди путешествовали по своей стране бесплатно. Его отцу никогда не приходилось платить за ночлег или обед. Хуторские жители не понимали ценности денег, их платежным средством было живое слово, хорошее слово, слава, добрая слава, ведь на это золото люди были скупы. На хуторе Красы Ангельской наш герой и помыслить не мог, чтоб открыть кошелек (кто же платит отцу за ночь, проведенную с его дочерью!), а на двух других хуторах от платы фактически отказались – на каждом своим способом.

Сейчас туман спустился до середины горных склонов, и все сугробы превратились в масло. Исландская зима – как малое дитя, которое попеременно то смеется, то плачет, и с этим нашему народу приходится жить и любить это. И хотя погода трое суток без перерыва трудилась, чтоб облечь страну в зимние одеяния, с роскошью сугробов и метельностью, – сейчас она вдруг передумала и принялась кричать: «Нет, нет! Оттепель хочу! Дождь и слякоть!»