Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 35 – Халлгримур Хельгасон

Температура воздуха стала – целых семь градусов тепла, совсем как в погожий летний день в этих краях. С гор и скал струился пот белопенными ручьями, а вскоре пошел и дождь. Сначала морось, затем ливень. Хутор Потопы полностью оправдывал свое название. Когда Гест возвысился над низменностью, поднявшись к Перевалу, земля по большей части стала пуста, песчаники рассыпчаты, а склоны так хорошо залили за ледник, что не могли стоять. Навстречу нашему герою двигались обломки скал: они пролетали своим путем вниз по склону и зарывались в дно ближайшего ущелья. Ну и страна! Здесь даже тучи на небе участвуют в создании ландшафтов.

Так как было жарко, свое полупальто ему пришлось снять, а по его свитерам струились вперемешку дождь и пот. Он изо всех сил старался уберечь переднюю часть трусов, куда спрятал послание от норвежского капитана, телеграмму, – и поэтому нес котомку на животе, но его это утомило, и в конце концов он поступил так: конверт заткнул в полупальто, а его затолкал в котомку. Чем выше к Перевалу, тем гуще становился дождь и хуже – видимость.

Он укрылся под скальным поясом, уселся на темно-мокрый камень, проверил предмет, составлявший смысл его похода: развернул свое полупальто и вынул конверт. Письмо так намокло, что едва не расползлось у него в руках. Печать из красного воска отвалилась. В отчаянии он отделил конверт от самого листка, и его глазам открылось сообщение: три простых слова. Он сглотнул, в горле у него тотчас образовался комок, и он на миг забылся: не доглядел, и с его шевелюры на телеграмму шлепнулась капля. Подглядывание в чужие амурные дела всегда вызывает чувство стыда, смешанное с презрением к себе: «Ах, как же я скучно живу!»

Когда Гест очнулся, текст телеграммы смылся с листка, а сам листок истаял в его руках. Он остался сидеть с промокшим клочком в ладони. Последние следы былой любви? Или начало новой жизни?

Он был обессилен, когда наконец спустился в родной фьорд, – и снова взглянул на письмо, которое ему надлежало передать. Но как ему сделать, чтоб эти слова дошли до ушей той, кому предназначались? И как она поверит ему? Единственное, что у него осталось в руках, – красная печать, болтающийся на ней шнурок и несколько бумажных катышков из небесной стиральной машины.

«Ну ничего себе, – думал он. – Я как будто ходячая телеграфная линия!» Он недавно слыхал: бывает телеграф, а бывает телефон. Последний совсем недавно завелся в Фагюрэйри, и с его помощью можно было разговаривать через горы и долы голосом в уши. Можно было стоять в доме в Рейкьявике и говорить с женщиной, находящейся на севере за хейди, как если бы она стояла в этой же комнате. Просто невероятно! Телеграфная связь была, в сущности, явлением того же рода, но более официальным: через письменную речь. А его тут сделали телеграфным посыльным, эдаким глупцом-гонцом со словцом, которому велят бегать и носить людям всякие фразы, изо рта в уши, через горы и хейди. Разумеется, фраза, с которой он отправился в путь, была именно той, которую он сейчас должен будет передать. Но сказана ли она с ненавистью, или с любовью, как ему произносить эти слова, каким тоном?

Дождь наконец перестал, и туман, лежавший на серединах горных склонов, поспешно принимал форму облаков. В Затоне Гест увидел черное судно, где держали в карантине его семью; оно стояло на якоре далеко от ближайших кораблей, и тут Гест вспомнил слова человека в маске: ему надлежит тотчас отправиться на борт, лодка будет ждать его в устье Перстовой реки. Но самой лодки он никак не мог увидеть.