Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 4 – Халлгримур Хельгасон

Гест имел привычку стоять у порога или на гребне взморья и глазеть на устье фьорда. Там он мог стоять получасиями напролет – тем более сейчас, когда «селедочное лето» уже завершилось. Устье было словно окно в комнате со стенами-горами, какую представлял собой фьорд. Только из него открывался вид на горизонт – эту крошечную полоску между мысом Сегюльнесом на востоке и Концеземельскими скалами на западной стороне фьорда. И хотя он знал, что там дальше ничего нет, только еще море, а потом Северный полюс – но ни земель, ни городов, – в небесах над горизонтом всегда таились какие-то грезные чары. Проплывавшие там облака, свет, задержавшийся там, отсвет заката, свершавшегося за горами на западе, – все это сулило волшебные приключения и другие миры.

И он все время завороженно смотрел вдаль, в устье фьорда, подобно людям более поздних времен, не отрывающих глаз от своего экрана со сводкой новостей. Даже в будничной дождливости, висевшей над горизонтом подобно темно-серому ливневому занавесу, казалось, таились великие вести, увлекательный рассказ, пение целых народов, стычки за Уралом, крушения на Босфоре. Устье фьорда было для него интересной передачей по телевизору. Моревизору.

В тот день он смотрел, как лето с боем выходит из фьорда. «Каяблики упйили!»

Свечерело; север стал дуть слабее, и два норвежских парусника распустили паруса по ветру, а третий буксировало моторное судно. Гест провожал взглядом белые паруса, неистово бьющиеся под морским ветром, словно дочитанные страницы другой книги. Четвертая сельдевая путина в Сегюльфьорде официально подошла к концу. Эти суда принадлежали норвежскому авантюристу Руне Ветлесену; он отчаливал домой последним. Время уже перевалило за середину сентября, и погода была ненадежной. Правило оставалось прежним: флот отплывал до ураганного дня – седьмого сентября, но поскольку в этот раз селедка ловилась и после него, самые отчаянные рыбаки решили попытать счастья. Одним из них был Ветлесен – он был в этой отрасли начинающим и совершенно безрассудно пер на рожон, и потому, разумеется, получил от острословов прозвище «Ведь лез он». За лето он уже изрядно нажился, а в сентябре захотел еще больше. Либо он вернется на родину первостатейным богачом, либо – прибитым к берегу утопленником.

«Помоги им Боже!» – думал Гест, как и многие другие. Те три корабля весь день ждали, пока ослабеет ветер, и сейчас, похоже, собирались выбраться из фьорда, пока не стемнело. Наш герой продолжал стоять и провожал суда взглядом за Сегюльнес, пока они не скрылись за Пиком. И тут, словно по мановению волшебной палочки, ветер упал, и весь фьорд наполнился тишиной и покоем. Волны раскинулись, словно небесно-белые простыни после бешеной стирки. Они перекликались с белизной в вышине: утренняя влага, сейчас исчезнувшая с камней, выпала вверху, словно снег: горы стояли до половины белыми.

Но вскоре тишину нарушил треск моторного судна, которое доставило парусники в открытое море, – и день начал меркнуть. Гест спустился к самой воде, держа руки в карманах. Он пинал камешки: такое новое для себя занятие он мог позволить, потому что сейчас был обут в крепкие норвежские сапоги. Потом он немного постоял на взморье, думая о своем положении в мире. В первое «селедочное лето» он конфирмовался – годом позже, чем полагалось, по причине бесцерковья во фьорде^[3], – и потом подрастал в такт с растущим промыслом. Поселок уже превратился в городок с пятьюстами жителями, с двухэтажными домами там и тут и целыми тремя магазинами, – но нашему герою все казалось, что новая эпоха еле тащится. А сам он до сих пор застрял в старой. И даже вся его выручка поступала на счет Тони из Товарищества «Крона»: только так он мог рассчитывать на более хорошие условия: осенью клал туда то, что заработал летом, а в течение зимы понемногу снимал уже сразу нужными товарами.