Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 43 – Халлгримур Хельгасон

— Мама, она нозык ефт! – сообщил матери трехлетний Биргир.

— Ну, родимый, не дури. Сейчас ведь Рождество.

Сусанна сидела, выпрямив спину и нахмурив брови, – ведь это все она устроила, ей было так жалко обитателей Прибрежного: снежная лавина отняла у них мать и детей, ворон – глаз, а дифтерит – саму хозяйку, причем последнее – по ее вине. Ей не составило труда уговорить Вигдис: мадаме было привычно радовать бедняков во время Адвента, приносить в лачуги сальные свечи, карты, миски, а преподобный Ауртни, как и прежде, не особенно одобрял такое доброхотство: ему хотелось праздновать свое Рождество в покое от нищих и убогих. По правде говоря, он не понял, отчего это подругу дома вдруг охватил такой внезапный приступ милосердия, ведь до того у нее на уме были лишь собственные любовные дела да внешность.

Незадолго до полуночи, когда все завершилось, все подарки были распакованы и все ушли домой, она сказала, что выйдет прогуляться, пока погода хорошая. Свежевыпавшая пороша покрывала горы и Косу, так что во всех дворах было светло – хоть газету читай. Магнус Пустолодочный заметил, как Сусанна идет по склону горы к устью фьорда и исчезает с глаз, и покачал головой. Гест пошел по взморью, чтоб его не заметили, и они устроили свое торжество на Рождество в эту ночь в своем любовном приюте – их связь была пока еще тайной и никому не ясной. Он подарил ей вязальные спицы – новые, блестящие, которые раздобыл в Товариществе «Крона», а она ему – варежки, самые прекрасные, которые он видел, с розочкой на тыльной стороне и сердечком на ладони.

Весной к уже имеющимся добавился еще один алчущий сельди искатель приключений, арендовал земельный участок и запланировал рыболовный промысел. Это был крупный датский предприниматель Йорген Буус, прибывший сюда из самого Королевского Копенгагена на собственном корабле. Да уж, теперь даже датчане стали приезжать в Сегюльфьорд – так он стал знаменит, а до той поры нация властителей не интересовалась своей далекой колонией и не видела в ней перспектив вообще ни для чего.

Буус был лысым живчиком с неуклюжим юмором, проворной тростью и симпатичными очками в черной оправе, которые описывали на его лице два больших круга и больше всего напоминали дула двустволки: ведь взгляд у него был такой острый, что глаза метали искры. На голове он все дни в году носил внушительную жесткую шляпу-котелок, а во рту держал погасший окурок сигары, который вынимал, только когда говорил длинные фразы. И выражение у него было такое же жесткое, как его шляпа, но в глазах играли блики, так что его красноватое лицо походило на шкаф, таящий в своих недрах бутылку. Оно и было как будто деревянное: подбородок, нос, уши казались на ощупь чрезвычайно твердыми и больше всего напоминали тщательно отполированные изделия из красного дерева. В противоположность этой древесной красноте, зубы у него были сливочно-белы, – и про него говорили, что улыбка у него цветов датского флага.

Внешне он соответствовал классическому облику крупного капиталиста (брюхо, шляпа, сигара), а при более тесном знакомстве больше напоминал нетерпеливого директора цирка, который без конца отдает распоряжения, размахивая тростью, и регулярно разражается громким, весьма датским смехом: «Хо, хо, хо! Прежде всего это все должно быть весело!» Этот его взгляд на вещи был абсолютно чужд нашим героям. Исландские предприниматели скорее бы публично сняли штаны, чем позволили бы публике услышать, как они смеются, тем более – над собственными предприятиями. А у Бууса была манера разражаться хохотом рядом с собственной большой шхуной, стоявшей у причала, как будто его задумка – вместе с семьей примчаться в этот северный дикарский фьорд – была одной сплошной шуткой. Хо, хо, хо! Однако, по правде говоря, этот его звонкий смех, похоже, действовал на ход работ как волшебство: Буус мог буквально нахохотать полные трюмы улова. Работать на него было сплошным весельем.