Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 42 – Халлгримур Хельгасон

У конца стола, ближайшего к окну, сидели двое работников: Торви и Йёкюлль, а они раньше не сиживали за такими столами. Им все время выносили еду на террасу, словно собакам, – но раз уж в гости наведались настоящие лачужники, нельзя было не пригласить и работников. Батрачки Сигрид и Эльса хлопотали в кухне и разливали по блюдам и мискам свою тревогу: они никогда не готовили таких изысканных кушаний и больше всего желали исчезнуть – скрыться в небесах.

Все эти чувства были созвучны основному ощущению исландца: «Не знаю, сколько тут можно выдержать, но посмотрим». И в этом отношении его связь с родной землей была непрочной, он всегда был готов убежать – в другой фьорд, на ближайший корабль. Так что Рождество для этих людей было одновременно сладостно и горестно. С одной стороны, это было единственное время в году, когда люди примирялись со своим жребием, но вместе с тем – напоминание: устроить так, чтоб на следующее Рождество было лучше. Неспроста старый добрый припев «Господь рассудит, где мы спляшем / на следующее Рождество» был у наших соотечественников седьмым по популярности и содержал скрытую просьбу о лучшей жизни в лучшем месте.

Лишь дети – Ольгейр, Кристин, Биргир и Адальстейн – были здесь полностью, всей душой и всеми мыслями, крепко наслаждаясь настоящим, как щенки и ягнята. Ведь оттого мы и любим детей, что завидуем, как они без колебаний подходят к порогам и дверям, повинуясь лишь сигналам текущего момента. Они – изначальный облик человечества, который исказила история.

— Папа, а почему у него глаз только один? – спросила пятилетняя Кристин.

— Ну, некоторые люди уже столько повидали, что им и одного хватит, – ответил Лауси за пастора, а затем быстро наклонил голову и отвернулся, словно спасаясь от удара.

— А я тя визю! – гордо заявил Ольгейр, указав на Кристин, сидевшую на противоположной стороне стола рядом с матерью. – А у мя мамки дьве! Они обе за моим гьязикомь сьедять!

— А где он, твой глазик? – спросила Кристин, несмотря на упреки матери за любопытство.

— В мойе! Его войон в мойе унесь! К мамке!

Преподобный Ауртни взял со стола тканевую салфетку, постелил себе на колени, выразил свои мысли фырканьем. Здесь не было в обычае сажать детей за праздничный стол, и накануне супруги и Сусанна долго дискутировали на эту тему.

— Ну, не пора ли сказать: «Угощайтесь!» – завершил хозяин дома, улыбнувшись натужной улыбкой со своего места во главе стола.

— Подождите, белый соус еще не подали, – ответила Вигдис и посмотрела на стол, а затем окинула быстрым взором (дозором!) обеих нянек, сидящих в середине друг напротив друга: они, как и дети, присутствовали здесь полностью, в полном цвете души, ведь им никогда не доводилось справлять Рождество в лучшем месте. Карлотта – веснушчатая Лотта, страж детей в Возвышенном, обратила на себя внимание Биргира Торгильсена, отца Вигдис, во время застолья в Исафьорде, где приглядывала за детьми в весьма веселой манере. Вскоре он послал ее своей дочери в подарок ко дню рождения. А новая служанка Сельмина даже и мечтать не смела о подобной роскоши. Она, которую в детстве предательским образом убедили, что она – дочь призрака Фридрика Сигюрдссона, последнего преступника, казненного в Исландии, – сейчас сидела здесь и глядела во все глаза на фарфор и столовые приборы из серебра. Как только она села и чуть раньше, чем уселось за стол все семейство, она украдкой сунула в рот черенок ножа, чтоб пососать и полизать. Текстура у него была удивительная. И ее свекольные щеки пошли алыми и фиолетовыми пятнами.