Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 73 – Халлгримур Хельгасон

— А это мой доступ к чертям, вход в ад! – ответил Эйрик Хрень-Брень и попытался откинуть парусину так, чтоб при этом не запачкать свой спекулянтский наряд – шикарный костюм-тройку, блещущий чернотой, и белоснежную манишку. После этого он подошел к Гесту своей быстрой, кособокой походкой на негнущихся ногах и показал ему, как обращаться с этим аппаратом: взял рожок для слушания в руку и покрутил рукоятку: «Если крутить по часовой стрелке, вас соединят с епископом, а если против часовой, то ответят из ада. А там уж всегда что-то происходит, му-ха-ха-ха. Вы и представить себе не можете, сколько я золота выкопал с помощью этой чудо-машинки!»

Гест не понял той остроты, понял только, что здесь были какие-то острые слова, а еще – что перед ним не что иное, как тот самый знаменитый телефон, который полфьорда просило провести к ним через перевал. С помощью этой трубки можно услышать слова, сказанные в Рейкьявике. Эйрик достал свой брелок, на котором висел вход в три десятка дверей, выбрал нужные ключи, отомкнул замки и открыл бочку. У Геста замер дух. Она была полным-полна монет: одноэйрировых, двухэйрировых, пятиэйрировых, десятиэйрировых, а еще кронами, и эйриры были серебряные, а кроны медные.

— Вот все это роскошество, в общей сложности 350 кило, унести можно только вчетвером, и это все, по-моему, датские деньги. Никто не захотел их обменивать на купюры, непонятно почему, ведь они сохраняются дольше. Помните того Эгиля покойного, как его по отчеству-то? Ах, да, Скаллагримссона. Он хотел побросать свое серебро в толпу на тинге, чтоб показать, у кого здесь власть, всем в насмешку, м-ха-ха. Потому что люди могут говорить, а могут писать, но перед лицом серебра все замолкают и падают на колени. Я это выручил за корабль. Их не считали, а взвесили, тут 350 кило, просто не терпится узнать, сколько весят десять тысяч таких вот штук, – он взял монету в одну крону.

Затем Эйрик Хрейнн куда-то отошел, но тотчас вернулся с симпатичным деревянным ушатом, неся его как можно дальше от себя; ушат составлял четверть бочки. Он поставил его перед бочонком и пригласил Геста приступать к подсчету, а если он не отыщет в этой куче десять тысяч монет в одну крону, то это можно дополнить эйрирами. А потом он унесся прочь: собирался попытать счастья и договориться с Буусом, чтоб выгружать свои грузы на его причале, пока не починит старый причал-коротышку, доставшийся ему вместе с участком.

Гесту слегка захотелось рассказать этому человеку, что сам он как раз почти обручен с дочерью этого главного богача во фьорде – но почувствовал, что слово «почти» делает это невозможным. И он удовольствовался тем, что проводил купца-пророка взглядом – этого бесстрашного восторженного человека, который смотрел на жизнь как на сплошной шанс поймать удачу и которому казалось вообще все равно, останется ли он с прибылью или в проигрыше, ведь все равно конечный результат будет один. Как и для Бууса, для него было главное – повеселиться. Но если у датчанина все веселье не выходило за рамки финансовой безопасности, комедия Эйрика была исполнена риска: этот человек вечно был в шаге от банкротства. И этот факт придавал веселью еще больше азарта.

Паренек-бедняк вернулся к монетам в бочке. Сколько же здесь? Пятьдесят тысяч? Сто тысяч? Больше? И все это он просто держит на складе у Тони, да еще оставил под присмотр ему – безвестному мальчишке с Косы, с которым знаком всего десять минут. А ведь он мог бы взять пригоршню этого серебра и сунуть к себе в карман…