Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 97 – Халлгримур Хельгасон

Все это произошло два года назад. Малютке Хельге уже исполнилось два года, она начала ходить по датским половицам бадстовы, ножки колесом, зад подмочен, – и окликать кошку и пса и весь этот странный народ, окружавший ее, – а кто они: ее семья? Мать и дочь спали на ближайшей к входу кровати на женской стороне бадстовы. Ольгейр частенько стоял в среднем отсеке, Сельмининой постели, и велел им то ложиться спать, то подать ему завтрак, а то и вовсе проваливать:

— Вы не с Пйибйежнова!

В одноглазике дремал тиран, и он вечно извлекал выгоду из четырехлетней разницы в возрасте между собой и Хельгой:

— Не зови Сьеффи Папой. Это тока мне можно. Он был мне папой, когда я был маленький. А твой папа – кот. Он говорить не умеет, совсем как твоя мама.

Эти разговоры мальчика о папах раздражали Геста все больше и больше. Ведь это он исполнял отцовские обязанности по отношению к обоим детям в доме, и от этого у него щемило в груди. Он не знал, насколько радостно ему улыбаться Хельге или насколько холодно обращаться с ней. Но он понимал все лучше и лучше: этот ребенок – дочь Геста, Гестсдоттир.

Он очнулся в проулке за Норвежским домом и продолжил свое движение вглубь субботнего вечера, наконец отыскал в тумане «Меловое», подошел к его западной стене, спустился на две ступеньки и толкнул дверь. В лицо ему бросились шум и полумрак, словно порыв сильного ветра. Войдя в помещение из царившей на улице серости, он увидел здешнюю обстановку в виде сверкающих мелких деталей: летящие плевки, посверкивающие зубы, рыбьи чешуйки в волосах, капли в стакане, моча на полу, два собачьих глаза под столом. Мужской мир – царство темное, а звезды, сияющие в нем, – рыбья чешуя.

В каждом углу здесь были лоханки на промокших от рыбьей слизи половицах, живописно заплеванные, а за четырьмя-пятью обшарпанными столами рассредоточились два десятка человек, достигших апогея хорошей попойки, – крепкие парни и две норвежские девицы. Последнее было неслыханно: в те годы, если женщина заходила в пивную, то выходила оттуда потаскухой. Гест прежде не видел женщин в кабаке и уставился на них во все глаза, едва только вошел в этот «гальскап»^[57]; то были мощные, громко хохочущие йенточки^[58], одна брюнетка, другая блондинка. Кроме него самого исландцев в этом подвале было всего двое.

Из проема без дверного полотна в дальнем углу помещения вышел полоротый молодой человек, несущий в руках два стакана, наполненные «адским соком»; он сутулился, поскольку потолки здесь были низкие, а дверной проем еще ниже. Это был «кельнер» Сигвальди, того самого рейкьявикского торговца, обожающего наливать всем в долг, который построил этот дом год назад и поступил как все, кто мог: открыл у себя в подвале пивнушку, к большому неудобству своей жены и племянниц, потому что открыто здесь порой бывало до трех или четырех часов утра, а самый сильный шум стоял после закрытия, когда посетители дрались на площадке перед домом. Но хотя заведение это было новым, публике удалось за какие-то две недели превратить его в настоящий старинный забубенный кабак. И откуда только у людей брались силы так пьянствовать!

На Косе в большинстве домов были такие «секретные» кабаки, согласно последнему подсчету, их число дошло уже до двадцати трех. Ни один из них не был разрешен официально. Но тут уж ничего нельзя было поделать: на каждый закрытый кабак возникали два новых. Вино текло в страну рекой и было дешевле молока: контролировать громадный поток бочек, поступающих с кораблей, было невозможно, а ведь явно не во всех из них была соль. А сейчас норвеги стали пригонять сюда отслужившие свое суда: пожилые шхуны и грузовые бриги прошлого века, чтоб они были местом ночлега для работников, а на палубе происходила засолка. Сейчас посреди Затона торчала одна такая тролльская посудина под названием «Бритта» из Бергена, которую называли не иначе как «Спиртовник», потому что в ее трюме хранилась целая тонна чистого спирта. В ее каютах ночевал целый полк норвежек-засольщиц, которые днями и вечерами трудились на палубе, разделывая селедку, на ночь спускались вниз, а на сушу почти не сходили. Зато на сам корабль наведывалось много народу: кто за спиртом, кто за женщинами, а большинство – и за тем и за другим. Бывало, что исландцы, проведя одну ночь на «Спиртовнике», возвращались домой, в совершенстве владея норвежским. А другие задерживались там на все выходные и возвращались повидавшими свет, поплававшими и по морям, и по постелям, и рассказывали, что в чреве этого корабля спрятан целый портовый квартал (один человек, знавший такое по личному опыту, уверял, что это сравнимо с амстердамским Кварталом красных фонарей!), и в доказательство своих слов позвякивали пакетами из дьюти-фри.