Книга Арлекин, император Луны, страница 11 – Анна Малышева

— Для вас не может быть ничего слишком хорошего, Сашенька, — заявил Горичев. — Вы не принимаете подарков, которые предлагает судьба, вот в чем ваша ошибка! А судьба — дама щедрая, хоть и взбалмошная. Значит, новая мастерская? Где, позвольте полюбопытствовать?

— У Яузских Ворот.

— Недалеко от своей Солянки ушли, — с удовлетворением заметил Илья Владимирович. — Это хорошо, человек не должен метаться туда-сюда, вот первое правило счастья и долголетия!

В дверях появилась дама, уже без тюрбана. Волны медно-рыжих роскошных волос рассыпались по ее полным плечам, и художница невольно отметила про себя, что эта крупная эффектная женщина могла бы послужить отличной моделью. На Александру гостья на этот раз даже не взглянула, сразу обратившись к Горичеву с той бесцеремонностью, которая устанавливается либо между очень близкими людьми, либо между совершенно чужими.

— Илья, дай денег, я в магазин собираюсь! Вчера все сожрали.

— Возьми сама, Тамарочка. — Илья Владимирович махнул рукой в сторону книжных полок. — И когда же ты нам принесешь чаю? Видишь, у меня гостья!

— Чай на кухне, — отрезала Тамарочка. Она по-хозяйски взяла с полки жестяную коробку с нарисованным на ней лимоном и достала оттуда несколько купюр. — Только чай и остался после вчерашнего!

Когда она удалилась, Горичев развел руками с видом человека, давно покорившегося взбалмошной судьбе:

— Прием холодноват, понимаю… Она здесь уже второй месяц, пытается навести порядок. Скоро устанет и уйдет, как другие.

«Других» в этой квартире перебывало немало. То одна, то другая случайная гостья внезапно начинала чувствовать себя хозяйкой положения. Илья Владимирович казался золотым женихом таким охотницам за приключениями. Унаследовав несколько квартир в центре столицы, он был состоятелен, одинок и с виду совершенно безволен. Его манера плыть по течению жизни, ничему не сопротивляясь, вводила в заблуждение очень многих. За этой кажущейся бесхребетностью улитки скрывалась железная натура, замкнувшаяся в своем беспечном эгоизме, как в защитном панцире. На него не влияло ничто — ни уговоры, ни скандалы, ни прорицания о том, что он будет ограблен или убит одним из своих постояльцев, если не начнет жить «по-людски».

— Я сделаю чай, если хотите, — вызвалась Александра, приподнимаясь со стула, но была остановлена благодушным жестом:

— Не торопитесь, Сашенька, сейчас она все принесет. Расскажите лучше, чем вы сейчас занимаетесь? В последний раз, когда мы виделись, это был оттоманский бакелит, если не путаю.

О провалившемся в марте аукционе, пошатнувшем репутацию Александры на антикварных площадках Москвы, Горичев либо не знал, либо из деликатности не хотел упоминать. Художница перевела дух.

— Прямо сейчас я занимаюсь непонятно чем, — призналась она, указывая на пакет в оберточной бумаге, прислоненный к ножке стула. — Была тут по соседству на Малой Грузинской у вдовы театрального оформителя, взяла кое-что на реализацию. Но не знаю, что с этим делать. Больше из жалости к вдове взяла. Человек она больной, одинокий…

— Жалость и торговля картинами? — тонко улыбнулся Горичев. — Из жалости дела не делают.

— Ну а вы-то разве не из жалости пускаете к себе в дом всяких бродяг? — осведомилась Александра.

— От скуки пускаю, Сашенька, единственно, от скуки! — фыркнул Илья Владимирович. — Чтобы с ума не сойти. Кто-то кошек на помойке подбирает, так что в подъезде не продохнешь, соседи жалобы пишут. А я подбираю людей.