Книга Одиночка. Том 6, страница 108 – Дмитрий Лим

Аранис остановился на берегу и посмотрел вниз.

— Пусто, — сказал он. — Даже грязь ушла. Тишина забрала её с собой.

«Не забрала. Выпила. Когда я отсоединился от внешнего якоря, от девушки, мне нужно было откуда-то брать энергию для интеграции. Я выпил озеро. Как турист выпивает бутылку воды перед долгим перелётом. Не из жадности — из необходимости. Хотя… была и жадность. Немного».

— Ты выпил озеро, — констатировал я.

«Технически — да. Практически — это была просто вода. Очень грустная вода, если тебе важно. Самая грустная вода, которую я когда-либо пил».

— Что за херь ты несёшь… какая ещё, к чёрту, грустная вода⁈

«Грустная — потому что в ней отражалось небо. А небо здесь не дышит. Вода знала, что отражает что-то мёртвое. Это её… расстраивало. Да, вода умеет расстраиваться. Ты бы это понял, если бы твой интеллект был хотя бы на уровне минерала».

Я не стал спорить.

Во-первых, потому что спорить с голосом в голове — это верх безумия.

Во-вторых, потому что после всего, что я увидел в этом месте, идея о расстраивающейся воде казалась не такой уж абсурдной.

Мы обошли озеро и двинулись дальше. Картограмма показывала, что руины и озеро — лишь малая часть исследованной территории.

Девятнадцать процентов. Восемьдесят один — неизведанное. Впереди по синим шрамам тянулась длинная полоса: не холмы, не равнина, а что-то промежуточное, как будто местность не могла определиться, чем ей быть.

— Куда теперь? — спросил Аранис.

Я посмотрел на картограмму. Потом на шрамы. Потом на Иру, без сознания лежащую на плече надменной морды. Потом на Жигано, стоящего позади, как тень тени.

— Прямо, — сказал я. — По шрамам. К центру. Раз это свалка — у свалки должен быть центр. И если Тишина…

«Не называй меня так. Мне не нравится это имя. Его дала та девушка, а она — не самый надёжный источник номенклатуры».

— Если наш внутренний эксперт по пустоте, — я поправился на ходу, — говорит, что это место слоёное, как пирог, значит, в центре может быть начинка. А начинка — это либо ответ, либо смерть. И то, и другое лучше, чем ходить по кругу.

Аранис кивнул, коротко, без возражений, и пошёл вперёд. Жигано шагнул следом. Я замыкал, и в моей голове тихо, почти ласково, зазвучал голос:

«Начинка. Он назвал меня начинкой. Как будто я — крем в эклере. Это оскорбительно. Хотя… если сравнивать с тем, чем обычно начиняют пироги в этом месте — обломками реальностей, болью и отчаянием, — то крем это, пожалуй, комплимент».

Я закусил губу и пошёл дальше, стараясь не отвечать. Это было сложно. Очень сложно. Примерно так же сложно, как не чесать место, которое чешется, потому что если почесать — станет только хуже.

Но хоть я теперь знал: Тишина — не враг. Не точно. Скорее — неприятный сосед, который иногда бывает полезен, но чаще просто раздражает. Как тащить в гору рюкзак, в котором лежит кирпич: не знаешь, зачем взял, но выбросить жалко, потому что вдруг пригодится.

Вот только мой кирпич умел разговаривать. И у него было чувство юмора. И оно было хуже, чем у Араниса.

* * *

Мы шли часа три, и за это время Тишина успел прокомментировать буквально всё.

Шрамы — «потрескавшиеся вены умирающего мира, но, в отличие от твоих, хотя бы красивые».

Камни под ногами — «мёртвые зубы чего-то, что когда-то было огромным и теперь страдает от кариеса».