Книга Одиночка. Том 7, страница 45 – Дмитрий Лим

— Это не ответ.

«Это единственный ответ, который я могу тебе дать. Я не знаю, что он спросит. Не знаю, как он отреагирует. Не знаю, чего он хочет. Никто не знает. Я знал его, если честно, и мог сказать, что Игнатий — человек, который думает быстрее, чем говорит, и говорит меньше, чем думает. Он может задать вопрос, который кажется простым, но на самом деле является ловушкой. Или может задать вопрос, который кажется ловушкой, но на самом деле является простым. Или может вообще ничего не спросить — просто смотреть. И это будет хуже любого вопроса».

— Какой же бред ты несёшь… и это твоя помощь⁈

«Я не помогаю. Я констатирую. Ты сам сказал, что это лучше, чем утешение. Или передумал?»

— Нет, — я помассировал переносицу. — Не передумал. Констатируй дальше.

«Далее: не ври. Это самое главное. Не ври ему, даже если хочется. Даже если ложь кажется удобнее, безопаснее, логичнее. Игнатий чувствует ложь, как собака чувствует страх. У него есть навык детекции. Да и к тому же он прожил достаточно долго, чтобы научиться читать людей. И если он поймает тебя на лжи — всё. Конец игры. Точка».

— Но я не могу сказать ему всю правду!

«Тогда не говори. Скажи часть правды. Или ничего не говори. Молчание — не ложь. Молчание — это выбор не говорить. И Игнатий это понимает. Он уважает молчание больше, чем слова. Если ты скажешь: „Я не могу ответить на этот вопрос“, — он примет это. Если ты соврёшь — нет».

— А если он спросит напрямую: «Ты убил моих людей?»

Пауза. Самая длинная за весь разговор. Я чувствовал, как Тишина «думает» — если то, что он делал, можно было назвать думанием. Его присутствие внутри меня стало плотнее, тяжелее, как будто он сосредоточился на этом вопросе со всей своей безграничной сущностью.

«Тогда, — сказал он медленно, — ты ответишь правду».

— Правда — это «да, я убил».

«Правда — это не только „да, я убил“. Правда — это „да, я убил, и вот почему“. И „вот почему“ — это самое важное. Не факт убийства — факт обоснования».

Машина остановилась. Я посмотрел в окно: ворота кремля, охранник в будке, камера наблюдения над въездом. Обычная картина, которую я видел десятки раз, но сегодня она выглядела иначе. Не опасной — чужой. Как будто я смотрел на неё глазами человека, который вернулся из другой страны и обнаружил, что дом стал незнакомым.

— Спасибо, — подумал я.

«Не благодари. Я не делал это для тебя».

— Для кого?

«Для себя. Жить в голове человека, который собирается на собственную казнь без плана, скучно. Я предпочитаю, чтобы у моего носителя был хоть какой-то шанс. Эгоистично? Да. Но честно».

— Ты бесишь.

«Это моё предназначение. Иди уже. Не заставляй старика ждать».

Я открыл дверь машины. Холодный воздух хлынул внутрь, обжигая лицо и руки. Снег закружился в свете фонарей, как танцующие белые мотыльки. Кремль стоял передо мной — тёмный, молчаливый, безразличный к тому, что происходило внутри его стен.

— Александр Сергеевич, — подал голос Вася. — Я подожду здесь?

— Да. Жди.

— Если не выйдете через два часа…

— Через два часа я либо выйду сам, либо меня вынесут. В обоих случаях тебе не нужно лезть внутрь. Понял?

Вася кивнул. Его лицо было спокойным, но я видел, как побелели костяшки пальцев на руле. Он боялся. Не за меня — за себя. Потому что он был нормальным человеком в ненормальной ситуации, и нормальные люди боятся ненормальных ситуаций.