Книга Одиночка. Том 8, страница 117 – Дмитрий Лим

Жигано посмотрел на рукоять. Потом на Эпсилона. Потом снова на рукоять. Его синие глаза — некогда красные, изменённые кристаллом Истинного Льда — потухли.

— Господин, — произнёс он, и в его голосе, обычно грубом и насмешливом, звучала растерянность существа, столкнувшегося с чем-то, выходящим за рамки его понимания. — Я не могу его коснуться.

Эпсилон даже не шевельнулся в ответ на эту бурю. Ему было всё равно. Одним небрежным взмахом руки — жестом, которым обычно отгоняют муху, — он стёр с лица земли половину промзоны.

Звука не было. Взрыва не было. Здания, контейнеры, ржавые конструкции, бетонные плиты — всё просто исчезло. Растворилось в белой вспышке, оставив после себя идеально гладкую, выжженную пустоту. Будто кто-то взял гигантский ластик и провёл им по холсту реальности. Там, где секунду назад стояли стены цеха, теперь зияла зеркальная поверхность, отражающая свинцовое небо. Ни обломков, ни пыли, ни щебня. Ничего. Словно эта половина промзоны никогда не существовала. Даже запах гари исчез. Остался только запах… ничего…

Ворона, которая сидела на крыше, тоже не стало. Вместе с крышей. Вместе с цехом. Я подумал, что это несправедливо. Ворон ни в чём не был виноват.

Ударная волна от этого исчезновения — нет, не воздуха, а самого пространства — отбросила нас, как тряпичных кукол. Меня вмяло в борт «Урала», выбив остатки воздуха из лёгких. Перед глазами заплясали белые мушки. Игнатий рухнул на капот, прижимая к груди ноутбук, как спасательный круг. Раджа швырнуло в контейнер, который устоял чудом, и он сполз по ржавой стене, оставив на металле полоску крови от рассечённого лба.

В тот же миг Катя, не раздумывая ни доли секунды, бросилась вперёд. Она закрыла собой Машу, которая всё ещё сидела на земле, пытаясь осмыслить новое «дыхание» планеты. Невидимая сила — отголосок пространственного стирания — ударила Катю в бок.

Девушка пошатнулась. Из-под куртки брызнула кровь, заливая белоснежный снег алым. Но Катя устояла. Она вцепилась здоровой рукой в брезент, на котором сидела Маша, и держалась, чтобы не упасть и не выдать слабость. Её лицо побелело от боли, но она молчала, стерев с лица все эмоции, лишь побелевшие костяшки пальцев выдавали то напряжение, с которым она цеплялась за брезент. Её ноги подгибались, но она стояла, как стена. Неприступная, окровавленная, но стоящая.

Ус не сдавался, даже когда реальность вокруг нас осыпалась, как штукатурка с потолка в старом доме. Он метнулся к «Уралу» и выдернул из-за сиденья гранатомёт. Старый, советский, с вытертой рукоятью, но вполне рабочий. Камердинер вскинул его на плечо, прицелился в центр светящейся фигуры и нажал на спуск. Его руки не дрожали. Его дыхание было ровным. Его взгляд — абсолютно сосредоточенным. Ус не знал, что такое паника. Он знал только долг и кофе.

Глухой хлопок. Снаряд, оставляя за собой дымный след, понёсся к Эпсилону.

Он не долетел. За метр от сияющих контуров снаряд просто растворился в воздухе. Будто поглощённый самой тишиной. Не было ни вспышки, ни взрыва. Граната просто перестала существовать, превратившись в микроскопическую пыль. Ус опустил гранатомёт и посмотрел на меня. В его обычно непроницаемых глазах читалось полнейшее непонимание. Не страх — именно непонимание. Как у человека, который всю жизнь пользовался проверенным инструментом, и вдруг инструмент перестал работать.