Книга Диверсант. Том 2, страница 61 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Зыков согласился со мной, хотя не знал, что я собираюсь сделать. И тут он «переключился» с темы на тему.

— Знаешь, что, командир… проблема есть, в Гене… — Зыков помолчал. — Я бы его не ставил на допрос.

— Почему?

— Потому что Гена на грани. Ты слышал же его слова? Уходим, снимаемся! Он устал. Или боится чего-то… думаю, нужно дать ему выдохнуть, немного увести от всей этой грязи, а то… плохо будет.

Я хотел возразить, но не стал. Потому что Зыков был прав.

— Ладно. Гена при Ване не нужен. Отправь его на гать, подальше от этой грязи. Ваньку пока старики постерегут — куда он денется, связанный и с завязанными глазами. А допрос… я сам.

— Один?

— Ты будешь рядом. Но говорю я.

Зыков кивнул. Помолчал, потом сказал, не глядя на меня:

— Надо допрашивать в избе. Там толстые стены, мох между брёвен. Если заорёт, на болоте никто не услышит.

Я кивнул и, прежде чем идти в избу, свернул к яме — глянуть на ночь, как там наше хозяйство.

Шёпот я услышал шагов за пять. Сиплый, злой, сквозь разбитый нос — Стёпка.

— … мука… староста… — разобрал я обрывок. — Немец даст… только вытащи…

Я замер над краем. Вот оно что. Стёпка шептал не своим — в яме он нашёл единственных, кто был ему теперь по-настоящему нужен. Пленных немцев. Гадёныш прикидывал: если фрицев отобьют свои — пусть замолвят, что он помогал, что он свой. Мешок муки, милость старосты — всё готов был выменять на пару немецких слов, только бы вытянули из ямы.

Шёпот оборвался.

Стёпка лежал у земляной стенки, глядя в землю. Связист-немец сидел, подтянув колени. А Шрайбер смотрел на меня снизу вверх без своей обычной полуулыбки. Вот это и было ещё хуже.

Мурзик, чёрт бы его побрал, бесшумно выскользнул откуда-то и остановился у моей ноги. Дёрнул ухом в сторону ямы, будто тоже слушал.

— Спать, — сказал я вниз по-русски. — Всем.

Стёпка молчал. Связист в чужой речи не разобрался, лишь пожал плечами в недоумении.

А Шрайбер чуть опустил голову и очень тихо, почти без акцента, ответил:

— Понял.

Он сказал одно слово. Всего одно.

Но у меня по спине прошёл такой холод, что никакая лихорадка уже была не нужна…

Я сидел в избе, прислонившись к стене и думал… думал о немце. О слове, которое он сказал:

«Понял».

Он всё понял. И пока я тут пытаюсь унять трясучку в коленях, немец в яме наверняка просчитывает свои ходы.

Уснуть так и не вышло. Плюс ко всему, было тесно: рядом, у стены, похрапывали Чук, Архип и Фрол.

Тело, хоть и ломило так, будто по мне проехал поезд, но жара к счастью не было. Значит, и правда отпустило.

Зыков нашёлся у потухшего костра. Старшина сидел на корточках, грел ладони над остывающими углями и смотрел на меня без обычной своей ухмылки.

— Ты готов? — спросил я. — Пора решать по Кулаковым.

— Готов.

— Стёпа в яме, Гена при нём. Ваня у бани, связан, с повязкой, привязан к бревну. Спит, вроде. В избе трое дрыхнут, будить не хочу — значит, разговаривать с ним будем в бане. Стены там в два бревна, так что там ни делай, шум наружу не выйдет.

— Идём.

Мы обошли избу и завели Ваню в баню. Пленник был жалок. Как только он понял, что это мы, он тут же дёрнулся, и задрожал ещё сильнее. Когда сняли повязку — его глаза сами всё выдали: они метались, не задерживаясь ни на секунду, то на мне, то на Зыкове, который смотрел на него, как на дерьмо.