Книга Диверсант. Том 3, страница 103 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Он рассказывал про дежурку, и я слушал сквозь звон, кусками.

Что немой сидел на своём месте у стены, где сидел всякую смену, и чистил сигнальную лампу. Что унтер напротив курил трубку и читал газету и на него не смотрел — для них он мебель, тряпка, движение в углу.

Что позывной он взял свой.

Тот, который я велел передать через Чука: не сверять ни с чем, потому что он слышит их из комнаты, а мы из канавы. И он сидел весь вечер и слышал, как пост отзванивается, и запомнил сегодняшнее слово своими ушами.

Что когда унтер повернулся к окну — глянуть, как подходит состав, — кочегар взял трубку и крутанул ручку индуктора.

И заговорил.

Первый раз с двадцать второго июня. По-немецки, ровным чужим голосом, четыре слова и три числа: позывной, номер поезда, путь, время.

Пост повторил всё, слово в слово.

Он подтвердил и положил трубку.

А потом, когда в дежурку с грохотом ввалились солдаты и заорали, он не двинулся с места. Стоял в углу с лампой в руках и смотрел, как они переворачивают стол и шарят по полкам, и ждал, пока они выйдут в коридор.

И только тогда упёрся ногой в нижнюю доску.

— Она пошла со второго толчка, — сказал Гена. — Он мне на пальцах показал. Со второго.

* * *

Я лежал и уходил.

Мир расплывался красными и чёрными пятнами. В них проступила дальняя землянка, в двух сотнях шагов от немецких вех. Кузьмин у стены, фляга справа. Хомутов и граната в ногах, под лапником, два узла на бечёвке.

Потом — Петькина рука на сигнальной верёвке. Придавленная жердью дверь. Рыжая морда в темноте, зелёные глазищи.

Перрон плыл в гари и пару. Зоська махала из паровоза, одна косичка расплелась. Дед стоял у неё за спиной, неподвижный и печальный.

Сквозь всё это я держал одно, потому что за него было заплачено: рампа заперта. Остряк вывернут, рамный рельс погнут, шпалы рвануло. Батальон постоит со своим настилом и своими лодками в тупике и будет таскать их с земли, на руках, по нашим просёлкам после дождей.

Двое суток. Может, трое.

— Стас… Стас… — донёсся голос Сидорова. — Командир, твою…

Я разлепил глаза.

И увидел не Гену и не Дашу.

Рядом на коленях сидел кочегар. Он держал мою руку обеими своими — тяжёлыми, с чёрными порами, — и губы у него шевелились.

Он говорил.

Тихо, хрипло, будто пробуя каждое слово на вес, как пробуют лопату угля перед броском в топку. По-русски. Первый раз за всё это время.

— Спасибо… внук Фёдора…

Я лежал на мокром мху и пялился на странное белое небо, пытаясь понять, где нахожусь. Но самое хреновое в этом неведении было то, что я «свистел» на каждом вдохе. Рядом дышал кто-то ещё. Я слышал его, но не мог понять, кто это мог быть.

«Что происходит?..»

Меня смущала белизна вокруг: мысли, если честно, были всякие. Мол, погиб, мол, в бреду, мол… мол-мол-мол. Надо было двигаться.

Повернул голову, и тут что-то щёлкнуло в шее… следом пришла боль, и в голове появилась мысль, что вообще не нужно было двигаться. Почему? Да хрен его знает, состояние такое. Но зато я понял, что это за «небо» и белизна вокруг. Это был туман.

Понял я это, когда через эту «белизну» увидел лицо Архипа. Он сидел рядом со мной, где-то в метре. Туман качнулся, поплыл, и через него я различил его бледное лицо. Старик был спокоен и смотрел куда-то перед собой, а вот я смотрел на его рану. Левая рука по-прежнему висела плетью, перетянутая ремнём поверх телогрейки. Повязка на плече потемнела, что говорило о банальном: кровь пропитала её насквозь и уже подсыхала по краям, стягивая ткань.