Книга Диверсант. Том 3, страница 26 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Ходячий, зацепило ногу. Тяну!

— Не бросать! — Архип снова вздёрнул меня на ноги. — Идём!

Через сотню шагов, у поворота русла, я всё-таки заставил остановиться на десять секунд.

— Считаемся, — прохрипел я. — Быстро.

Считались на ходу, вполголоса, передавая по цепи. Все были. Раненного в ногу тащили двое. Тяжёлые — на носилках и на спине, живые. Никого не потеряли. Пока.

— Дальше, — выдавил я. — Давай, давай.

— Давай, давай, давай! — шипел Зыков, подталкивая в спину отстающего.

Вскоре Гена вывел нас к разрушенному дому на другом краю поля.

— Отсюда можно уйти по развалинам, — прорычал он. — Передышка?

— Какая на… й, передышка? — прохрипел я. — В воду, я сказал. По ручью. Собаки в развалинах нас за минуту вынюхают.

Мы свернули к руслу. Холодный воздух драл горло, каждый вдох резал под рёбрами, ноги не слушались, но мы шли по воде. Сзади всё ещё стреляли, но уже не по нам, а наугад. Люди хрипло дышали, устав от этого марш-броска.

И вот тут собаки начали отставать. Сначала растерянно заметались по берегу, потеряли след, потом лай захлебнулся и отдалился. Вода сделала своё.

Небо над станцией уже серело — не рассвет ещё, но его предвестие. Где-то там, за спиной, гуднул паровоз, длинно и тяжело. Эшелон вышел на восток.

Я слушал этот гудок, скорчившись на плече Архипа, и думал не про немцев за спиной. Про рельсы. Про то, что вся эта силища, что немец гонит на восток, идёт по одной ниточке. По железной дороге.

Мысль мелькнула и пропала — сейчас было не до неё. Сейчас надо было просто дотащить своих до леса…

Уважаемые читатели, сегодня день ВМФ. А один из соавторов, моряк. Бурдин. Поэтому, я сегодня буду пьяный, красивый, и счастливый! Завтра выходной)

Из ручья мы выбрались, когда небо на востоке уже отдавало серым.

Вода была холодная, а воздух — ещё холоднее, и людей начало трясти сразу, как только перестали двигаться. Сапоги полные, портянки — тряпки, шинели тянут вниз. Хуже всего пришлось тем, кто нёс: у носильщиков руки уже не разжимались, их приходилось разгибать чужими пальцами.

Я сидел на корточках у куста и пытался понять, где заканчиваюсь я и начинается озноб. Так и не понял.

Адреналин, который тащил меня всю ночь, кончился. Просто взял и кончился, как патроны в обойме — только что были, и вот уже пусто. И пришло всё разом: жар, ломота, звон в затылке и поганенькая такая мысль — ляжешь сейчас, уже не встанешь.

Значит, ложиться нельзя. Вот и вся моя стратегия на утро.

— Четверть часа, — сказал я. — Отжать портянки, перевязаться, поесть, если есть что. Костя — раненые. Зыков — считай людей и что у нас на руках.

Никто не спорил. Уже хорошо.

Пока люди возились, я перебрал то, что мы вынесли из города. Патронов было навалом — вещмешки плечи резали. Богачи, мать вашу. Только вот все они немецкие: винтовочные семь девяносто два и девятимиллиметровые к МП-40. К нашим карабинам — что в подсумках осталось, то и есть. К моему трофейному маузеру — две обоймы в кармане. Сам маузер я снял с убитого у риги.

Ещё бинокль. Немецкий, поцарапанный, с треснувшим правым окуляром — подобрал там же, у крайних кустов, где Архип снял того, с фонарём. Штука бесполезная в темноте и золотая днём.

— Всего девятнадцать, — доложил Зыков, присев рядом. — Пятеро не ходячих. Носилки одни. Вторые так и не сделали — не из чего было. Того, что зацепило в ногу, ведут двое.