Книга Диверсант. Том 3, страница 40 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Пульса нет, — прошептал он.

Вторая потеря за день.

Группа молча похоронила его в сенях кордона. Его могилой стали кирпичи от обвалившейся печной трубы и старые доски. Мы завалили его тело, а Зыков вырезал ножом из бересты кривую пятиконечную звезду и положил сверху.

Я промолчал. Хотя знал, что это след, и что первый же немец, который сюда сунется, всё поймёт.

Иногда след — это единственное, что мы можем человеку оставить.

— Считаемся, — сказал я в темноту.

Шестнадцать.

* * *

Утром, когда свет начал просачиваться сквозь дыры в крыше, я заставил себя встать. Нам нужно было идти дальше… нужно!

Санитар послушал меня, покачал головой и сообщил, что хрипы стали сильнее. Но жара не было.

По-хорошему, это должно было радовать.

По-плохому это значило, что тело перестало спорить.

Мы попрощались с Вороновым и пошли дальше, за Архипом.

Идти пришлось больше пяти часов. К середине дня мы выбрались на опушку, и в низине показались крыши домов. Я выдохнул. Но только на миг.

— Что-то не так, — я стоял и рассматривал деревню через бинокль. Рядом со мной лежали Зыков и Архип. — Нет дыма… собак не слышно.

Я приказал всем залечь на опушке, в густом кустарнике. Сам, лёжа на мокрой земле, навёл бинокль на крайний дом.

Сначала всё казалось мирным. Бревенчатые избы, покосившиеся заборы, пустые дворы. Но потом я заметил у крайнего дома свежие следы гусениц. Глубокие борозды в чёрной грязи. Между двумя сараями был натянут брезент. И стоял часовой.

Он стоял, прислонившись к забору, и курил. Часовой был одет в советскую шинель и пилотку. Но на поясе у него висел немецкий подсумок, а плащ-палатка была накинута по немецкой привычке — через одно плечо.

— Это не Новики, — выдохнул Архип мне в ухо. — Это Красное. Новики отсюда левее, за оврагом.

Красное. Броневик. И наши, которые говорят не по-нашему.

Балабол не соврал хотя бы в одном.

Я опустил бинокль. За спиной лежали измождённые, больные люди. Тяжёлых у меня больше не было — были те, кто ещё шёл сам, и Рыжий, который шёл на одной злости и гноящемся боку. Патронов к нашим винтовкам кот наплакал.

— Что там? — одними губами спросил Зыков.

— Немцы, — ответил я. — Уходим назад, в кустарник. Гена — след путать здесь же, сразу. Архип, ты…

Я не договорил.

Потому что часовой у забора вдруг выпрямился и шагнул в сторону, пропуская человека в гражданском.

Тот вышел из-за сарая неторопливо, по-хозяйски. Остановился, огляделся по сторонам и поднял руку.

Он показывал не на дорогу, а на лес. На тот самый спуск, по которому мы должны были выйти к оврагу.

Нас там ждали. Ждали, наверное, ещё со вчерашнего дня. Черт, у них же был второй проводник…

И тут сзади, совсем близко, в лесу, откуда мы только что спустились, зашлась лаем овчарка. И следом отозвалась вторая.

— Вот чёрт!..

Лай овчарки бил по нервам, как тупая пила. Этот «голос» я узнал бы из тысячи — и знал, чем он кончается. Нюх у них такой, что дурно делается. А эти псы уже взяли наш след.

Впереди — Красное с броневиком и ряжеными. Сзади — собаки. Слева и справа — открытая низина.

— В воду, — просипел я. — По дну низины, где мокро. По сухому берегу не идти, там след остаётся. Костя — Рыжего и хромого первыми. Гена — след здесь путаешь и уходишь последним. Архип, вправо, слушать.