Книга Диверсант. Том 4, страница 104 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Стас, нет! — она замотала головой. — Ты… с кем ты?

— Эти уроды со мной, пленные… не надо бояться!

— Пленные? — она перевела взгляд с Краузе на Шварца, с Шварца на Рота, с Рота на Келлера. Я понимал, что она чувствовала: вчера у неё были немцы, которые забирали, и сегодня — немцы, которые пришли снова.

— Марта, — я взял её за плечо. — Пожалуйста, услышь меня. Это я, Стас. Я не обманываю!

Она смотрела на меня и прищурилась. Тут не нужно было быть провидцем, чтобы понять: того меня, которого она знала, уже нет. Ибо тело прошло через многое.

— Боже, — она выпустила доску. — Стас… какой ты…

— Потом, — я мягко отодвинул её от двери. — Потом поговорим. Впусти нас!

Марта отступила. Я махнул рукой и ввёл Шварца. Следом Тарасов провёл Келлера. За ним — Сидоров с Краузе. Рот вошёл сам, молча, и стал у стены.

Краузе не смог пройти, швейная машинка стояла на проходе… она была тяжёлая, чугунная, на массивном основании, и Краузе с его раненой ногой просто не мог перешагнуть.

— Марта, — я повернулся к ней. — Машинку нужно отодвинуть. Поможешь?

Она посмотрела на меня так, будто я попросил её поджечь дом. Машинка была её жизнью — работой, едой, способом выжить.

— Стас, это… я не могу. Я…

— Да боже, просто передвинуть, я ж не забираю её!

Я подхватил тяжёлое основание обеими руками и потянул вбок. Марта схватила машинку с другой стороны, и мы отодвинули её к стене. После чего проход освободился.

Я успел только отпустить основание, как кашель согнул меня пополам. На рукаве осталась розоватая полоса. Я вытер рот, выпрямился и махнул Сидорову.

Сидоров провёл Краузе, усадил его на лавку. Тот вытянул ногу и откинулся к стене, закрыл глаза. Шварца усадили в углу. Тарасов проверил верёвки, затянул кляп плотнее и сел рядом. Келлера опустили рядом с Краузе. Рот остался у двери.

Разговаривать приходилось вполголоса. За окном, на улице, двигались солдаты, мы слышали шаги, обрывки команд, лязг карабинов. Головной дозор резервной группы шёл по нашей улице.

Марта стояла у печи и смотрела на нас.

— Марта, — я старался говорить ровно, выдирая из памяти обрывки воспоминаний бывшего владельца тела. — Ты живёшь с отцом, верно?

— С отцом, — она кивнула. — Юзеф. Он в подполе. Прячется, когда по улице идут солдаты.

— Сколько вы тут?

— С самого начала… почти… ты же видел наш дом?

Я задумался и вспомнил: да, в первый день войны, когда я возвращался за дедушкой и сестрой, их дом был… в печальном состоянии. Его тупо разбомбили.

— В общем… мы недолго блуждали… твой дом пустовал… мы видели, как ты ушёл… поэтому перенесли машинку и поселились. Ждали, когда ты вернёшься.

— Я вернулся.

— Вижу, — она обвела взглядом кухню, немцев, меня. — Только не таким я тебя представляла.

— Каким?

— Без немцев, — она сказала это просто и жёстко.

Я не стал спорить. Она имела право на каждое слово. Я был хозяином этого дома, который ушёл и не вернулся вовремя, и она жила в его стенах, чинила чужие мундиры, кормила отца и ждала. Хозяин пришёл и привёл четырёх немцев.

— Они уйдут, — сказал я. — Все уйдут. Но мне нужно немного времени.

— Сколько?

— Полчаса. Может, меньше.

Она посмотрела на мундиры на столе, на нитки, на машинку у стены. Потом — на дверь, за которой ходили солдаты.

— Если они найдут тут пленного офицера, — она кивнула на Шварца, — оправдываться будет некому. Ни тебе, ни мне.