Книга Диверсант. Том 4, страница 46 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Гринь помолчал, подумал, а затем спросил:

— Мы его заберём?

— Заберём. Но перед выходом перепроверим детали. Я не поведу людей на одну запись без имени.

Он кивнул и замолчал. Больше не спрашивал. Гринь — из тех, кто задаёт вопрос один раз и ждёт ответа столько, сколько нужно.

Час моего отдыха закончился. Об этом мне доложила сама Даша, когда принесла тёплой воды в котелке и сухарь. Я с благодарностью кивнул ей, сел и начал есть. Ел медленно, размачивая сухарь в воде, и тело понемногу возвращалось: руки перестали трястись, ноги налились тяжестью, хрип в груди поутих — хотя до «прошло» было ещё далеко.

Я позвал Гриня, Тарасова и Зыкова. Зыков расстелил передо мной трофейную карту — ту, что я вытащил из лесничества, — и прижал углы камнями. Я уже считал, что запись относится к Славе, но перед операцией требовалась независимая проверка: точка пленения, время и примета, которую можно сверить с немецкими бумагами.

Гринь пришёл первым, сел на корточки перед картой, и я начал расспрашивать:

— Где ты видел Славу в последний раз?

— На восточной канаве, — он ткнул пальцем в карту. — Вот тут, где шло пересечение осушной канавы и лесной дороги. Я ушёл на восток, к ложному лагерю. Слава был левее, шагах в пятидесяти, может, семидесяти. Я слышал, что он стрелял…

— Во сколько это было?

— Часов семь вечера… может, без четверти семь… точно не скажу.

— Что при нём было? Оружие, снаряжение?

— Немецкий карабин…

— Может, было что-то ещё? — я посмотрел ему в лицо. — Что-нибудь примечательное?

— Да… — протянул тот. — У него левое запястье было обмотано белой полосой.

— Почему?

— Повредил… мёрзла рука у него чего-то…

Тарасов подтвердил главное: со стороны Славы прозвучали три или четыре выстрела, потом ответила немецкая винтовка, раздались свисток и команды. Время и место ложились один к одному с записью в журнале.

Следом привели Кноля. Связист сел напротив меня, и я впервые за весь плен увидел у него в глазах готовность говорить. После встречи с Ротом он хотел выложить всё — я видел это по нему.

— Кноль, — сказал я по-немецки, показывая на карту. — Где мостовой пост?

Кноль посмотрел на карту. Палец дрогнул, но он ткнул в точку на дороге, там, где лесная колея пересекала ручей и выходила к насыпи.

— Здесь. Мост через ручей. Пост — на южной стороне, у моста. Два человека постоянной смены, плюс водитель, плюс комендантский унтер.

— Что делал пост?

— Принимал пленных, — ответил Кноль без запинки. — Которых задерживали дозоры на востоке. Привозили, оформляли, держали до утра.

— До утра? Куда потом?

— Потом сажали в машину и отправляли в тыл.

— Как часто?

— Машина из комендатуры приходила каждое утро в шесть ноль-ноль.

— Сам видел?

— Нет. Мне говорил Рот. — Он замолчал, потом добавил: — Он приезжал на пост. Проверял. Спрашивал, кто доставлен, какие документы, что нашли при обыске.

— Рот руководил постом?

— Рот руководил всем. — Кноль не отвёл глаз. — Переводчики, полевые дознаватели, мостовой пост — всё шло через него. Воинского звания у него не было, но даже обер-лейтенант его слушался.

— Почему?

— Потому что Рот знал, кто мы, откуда, куда идём. Он знал про болото, про деревни, про тропы. Читал бумаги, которых мы не видели. Допрашивал пленных так, что они выкладывали то, чего не сказали бы офицеру. — Кноль поискал слово и нашёл. — Он был рыбаком, и все мы для него — рыба.