Книга Диверсант. Том 5, страница 91 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

К середине дня он понял, что заблудился. Не в географическом смысле: за трое суток он ушёл от Минска не дальше, чем за полчаса на машине, и прекрасно это знал. Он заблудился в смысле человеческом. Не знал, к кому обратиться. Не знал, где найти еду. Не знал, где переночевать. И не знал, сколько ещё идти, прежде чем окажется там, где его не знают.

Лютце присел на край разрушенной каменной лестницы, которая вела в никуда — к дому, которого больше не было. Отдышался. Ноги гудели. Сапоги натирали — он никогда не ходил пешком так долго.

Мимо прошёл пожилой мужик с тачкой. Остановился, посмотрел на Лютце.

— Эй, ты чего? — спросил он то ли по-польски, то ли по-белорусски — Лютце не различал.

— Я тебя не понимаю, — ответил Лютце по-немецки.

Мужик аж дёрнулся, услышав немецкую речь, подхватил тачку и быстро пошёл прочь.

«Вот и всё, — подумал Лютце. — Понял, что я немец. Оккупант. Испугался».

Он посидел ещё минуту, потом встал и пошёл дальше. Дворами, мимо сарая, мимо заброшенного огорода. Вышел к улочке, где стояли несколько каменных домов. И остановился. Над одной дверью висел кусок ржавого железа — вывеска. Мастерская.

Он постоял и прислушался. Изнутри доносился стук: кто-то работал. Есть хотелось страшно. Лютце понимал, что помощи ему могут и не оказать. И всё-таки толкнул дверь и вошёл.

Мастерская была маленькой: три верстака, полки с инструментом, точильный камень в углу. За ближайшим верстаком стоял пожилой мужчина в кожаном фартуке. Коротко стриженный, с крепкими руками. Он держал в клещах металлический стержень и выправлял его на наковальне.

Увидев вошедшего, он перестал стучать, опустил клещи и посмотрел.

— Закрыто, — сказал он. — Приходи после обеда.

Лютце не понял ни слова и потому промолчал. Но и уходить не стал, что мужику очень не понравилось.

Мастер оглядел его внимательнее, положил клещи. Задержал взгляд на сапогах. И заговорил по-немецки:

— Ты военный?

Лютце помолчал. Потом шагнул вперёд и закрыл за собой дверь.

— Да, — сказал он. — Мне нужна помощь.

Мастер стоял за верстаком и смотрел на него очень недоброжелательно.

— Помогите, пожалуйста, — повторил Лютце.

— Чем я тебе могу помочь? Ты оккупант.

— Мне бы… просто еды. И место, чтобы переночевать. Всего одну ночь.

— Зачем мне это?

— Я заплачу.

Лютце достал из кармана часы — «Юнгханс» — и положил на верстак.

— Больше у меня ничего нет.

Мастер посмотрел на часы. Было заметно, что они ему приглянулись, но брать он их не стал. Поднял голову, прищурился:

— Ты из комендатуры?

— Был. Меня… отстранили.

— Отстранили, — повторил мастер и усмехнулся. — За что?

— За то, что не удержал то, что мне поручили. Ремонтный двор. Людей… — Лютце запнулся. — Моих людей убили. Технику сожгли. А меня сделали виноватым.

И тут мастер догадался:

— Ты от своих бежишь, что ли?

— Да.

Мастер ещё помолчал. Потом взял часы с верстака и убрал в карман фартука.

— Жди здесь, — сказал он и вышел через заднюю дверь.

Вернулся он минут через десять и бросил на верстак узел: старые штаны, стоптанные ботинки, рубашку с заплатой на локте. Сверху — хлеб и сало в серой тряпке.

— Переоденься. Сапоги оставишь мне, найду, кому сбыть. А то в них ты до первого полицая.

— Понимаю, — кивнул Лютце. — По сапогам видно, кто хозяин.

Переодевался он тут же, у верстака, повернувшись к мастеру спиной. Штаны пришлось подвязать бечёвкой — мастер молча её протянул. Ботинки давили на пальцы. Рубашка пахла дёгтем и чужим потом. Зато армейского на нём больше ничего не осталось. Разве что выправка да лицо, а лицо не переоденешь.