Книга Идеальный мир для Химеролога 4, страница 16 – Олег Сапфир, Марк Альтергот

— Надо знать возможности, — хмыкнул он. — Я же не против людей. Мы же в лес шли. Вот и прихватил на всякий случай.

Он подошёл к пантере и шесть раз выстрелил ей в голову. Пули с глухим стуком отскакивали от её лба, не оставив даже царапины.

— Вот так вот, — констатировал Кабан, поворачиваясь ко мне.

— Ну, может, мне повезло, я в какое-то уязвимое место попал, — я сделал вид, что смутился.

— Ага, в лобную кость, где наоборот усиление, — уточнил он.

— Всё, не гунди.

— Мне больше другое интересно, — вмешался Семён Петрович. Он подошёл к твари, приложил руку к её груди. — Она же явно мертва. Просто мне интересно, как так? Тварь мертва, а сердце бьётся.

— А вот это самое интересное, — кивнул я.

Я не просто проткнул ей мозг. Я влил туда концентрированный импульс энергии, который мгновенно сжёг все высшие нервные центры. Мозг почти умер. Но вегетативная система, отвечающая за работу сердца, лёгких и прочих органов, осталась нетронутой. Тело было живо. Идеальный инкубатор с биоматериалом.

— Семён Петрович, — я посмотрел на него. — Пришло время доказать вашу преданность нашей организации.

Беркут смерил меня суровым взглядом. А потом повернулся к Кабану.

— Прости, Кабаныч, — тихо сказал он. — Но это ради тебя.

Он нанёс короткий, почти незаметный удар ногой по подколенному сухожилию Кабана. Тот, не ожидав такого, рухнул на одно колено.

— Какого х…

Договорить он не успел. Семён Петрович, оказавшийся у него за спиной, всадил ему в шею шприц с прозрачной жидкостью. Кабан дёрнулся и безвольно завалился набок.

— Виктор, должен сказать, мне очень не нравится то, что я сделал, — глухо произнёс Беркут, глядя на своего товарища.

— Да, — кивнул я, подходя к ним. — Наука, изучение и эксперименты — вообще грязные вещи. Нам часто приходится делать то, что нам не нравится. Главное — не потерять себя в этом и оставаться человеком. И не забывать, что временами цель превыше всего. Я тебе расскажу одну историю…

Пока я говорил, мои руки уже работали. Они двигались с идеальной точностью, легонько касаясь тела пантеры. Кости под моими пальцами ходили ходуном, меняя положение, как будто я перебирал костяшки на счётах. Внутренние органы смещались и перестраивались.

— Однажды один человек встретил семью с очень больным ребёнком, — начал я, не отрываясь от своего занятия. — И тот ребёнок имел просто великолепный дар, целительский, который в будущем мог помочь сотням тысяч, если не больше. Но было несколько моментов. Во-первых, никто не знал об этом ребёнке, о его даре, кроме этого человека. А во-вторых, его не обучали, и дар начал разрушать его тело изнутри — но не смертельно. Ребёнок превращался в калеку, терял способность ходить, видеть, но мог прожить ещё годы в таких муках. Человек знал способ остановить разрушение и даже развить дар, но это требовало немедленного вмешательства — специальной процедуры, которую родители считали осквернением тела. Они были фанатиками своей веры: каждому отведён его путь, включая страдания, и никто не должен вмешиваться в волю высших сил. Они запретили человеку помогать, предпочитая видеть сына искалеченным, но «чистым» в их понимании.

Я аккуратно вычленил из тела пантеры ненужный рудиментарный отросток.

— Как думаешь, Семён Петрович, как человеку нужно было поступить? Оставить ребёнка медленно калечиться, уважая волю родителей? Или вмешаться, зная, что после этого родители прокляли бы и его, и сына, отреклись бы от ребёнка навсегда? Получается, можно было спасти его от увечий. Но ценой разрушения семьи — родители бы от него отказались, он стал бы для них мёртв.