Книга Загадка Версальского дворца, страница 17 – Адриен Гётц

— Главное, Зоран, поскольку вы уже не ухмыляетесь, должен вам признаться: есть и вторая загадка, почище первой.

Бонларон настолько потрясен, что назвал коллегу в черном пиджаке по имени, а потом указал на стол:

— Вот она, катастрофа. Смотрите, мадемуазель Брёй, этот письменный стол сразу же узна́ет любой мой студент из Школы Лувра.

— У вас подкованные ученики.

— А вы у меня разве не учились? Наверное, изучали археологию?

— Которая, как видите, может завести куда угодно.

— Это один из самых известных предметов версальской мебели, он сохранился по ту сторону Ла-Манша, в поместье Уоддесдон, в собрании Ротшильдов. Стол был куплен в тысяча восемьсот восемьдесят втором году Фердинандом де Ротшильдом при распродаже имущества герцога Гамильтона. Торги сделали этот стол самым дорогим в мире предметом мебели исторического происхождения – шесть тысяч фунтов, по тем временам целое состояние! Фердинанд де Ротшильд поместил его в свою комнату в башне, где хранились самые ценные вещи, в частности мебель, принадлежавшая королеве. Я не понимаю, каким образом он попал сюда, и все это мне не нравится.

— Вы думаете, что Версаль обвинят в разграблении английских коллекций? Притом что они скупили у нас буквально все, да еще и за бесценок, на злосчастных распродажах во времена Революции.

— Главным образом при Директории, Зоран, и даже позже. В период Реставрации вернувшиеся к власти короли по-прежнему распродавали за гроши здешнюю мебель. На прошлой неделе я написал для «Art Newspaper» статью «Двадцать предметов мебели, которые Англия обязана вернуть Версалю». Мои требования достаточно умеренны. Я мог бы расширить список до ста наименований. Только тем, что стоит у королевы в Букингемском дворце, я бы мог обставить весь наш второй этаж! А ведь есть еще собрания музея Уоллеса^[59] и поместья Уоддесдон! Я предлагал в обмен двадцать шедевров из наших музеев, знаете, – например, археологические вещи из Лувра, у них там скопилось много булыжников, или же любую мазню из запасников Центра Помпиду, не говоря уж о том, что гниет в Национальном фонде современного искусства… Простите, Зоран, я забыл, что вы здесь…

— Я все пропустил мимо ушей.

— Не знаю, кто поймал меня на слове и велел доставить сюда ночью этот стол, на его законное место. Ясно, что я – идеальный подозреваемый. Кто-то хочет мне навредить, претворяя в жизнь мои идеи. Мне так кажется.

— Вы уверены… что это тот самый стол?

— Легко проверить, посмотрите внизу – клейма администрации королевской мебели, абсолютно бесспорные, и главное – следы ручной пилы. Проведите рукой по маркетри – лучше бы, конечно, отколоть кусочек, но даже на ощупь, постучав ногтем, чувствуешь, что хорошая толщина; несомненно, вещь подлинная. Должен быть своеобразный потайной выдвижной ящичек – ну, не совсем потайной, – чернильница с пером на боку главного ящика. Вот здесь.

* * *

К правой стороне ящика прикреплено бронзовое кольцо. Бонларон осторожно тянет его на себя. Выдвигается еще один ящик, узкий, как пенал.

Этот крик останется навсегда в памяти Пенелопы, сдавленный крик, как будто душат какого-то зверька. Хранитель падает навзничь, потеряв сознание; его успевает подхватить серый кардинал.

Пенелопа наклоняется, смотрит.

Она чувствует, что должна продемонстрировать остальным, что уже взрослая: в ящике лежит черный отрезанный палец с пожелтевшим ногтем, уже не кровоточащий. Первое, что приходит ей в голову в рассуждении успокоиться, – пример из латинской грамматики, воспоминание школьных лет: horribile visu– ужасное зрелище. Два слова и одна оторванная часть человеческого тела. Она стискивает зубы. Подумай о цветах, о солнце. Главное, чтобы не вырвало. Палец, из которого вытекло примерно десять капель крови. Планка не совсем подогнана, сквозь решетчатое дно просочились капли. Дерево, ставшее темно-коричневым, впитало остальное. Кровь оставила три пятнышка на полу.