Книга Загадка Версальского дворца, страница 70 – Адриен Гётц

Она развернула сложенный вдвое лист. На гравюре была изображена лежащая, обнаженная по пояс женщина – руки и ноги привязаны к камню, будто она распята. Камень напоминал могильную плиту. Несчастная, кажется, пребывала в экстазе, окружали ее мужчины с дубинками и шпагами. Один направил шпагу ей в сердце. Сцена происходила в роскошном покое с огромной кроватью, чем-то напоминавшем спальню короля. Гравюра не подписана, никаких пояснений. Королева поняла, что эта женщина – она сама. Люди в черном готовили ей казнь. Она посмотрела на себя в зеркала, попробовала улыбнуться, раз, другой, наклонила голову и закрыла глаза, чтобы больше себя не видеть.

Музей Ламбине, как и Королевский огород, не стремится привлекать к себе посетителей. Лишь иногда сюда захаживают матерые туристы, которые уже все повидали. В этом особняке по воле случая и дарителей собраны несколько ценных предметов обстановки и виды Версаля, а также местные городские реликвии, зачастую враждебные дворцу. Здесь даже есть вещи, связанные с Маратом, Другом народа^[218].

Вандрий в восторге читает вслух музейные этикетки. Столик-шифоньер с клеймами Топино!^[219] Среди премудростей мебельной науки Вандрию больше всего по душе названия. В залах музея по крайней мере буазери^[220] не золоченые, все выглядит действительно старинным и каким-то домашним – чугунные радиаторы, потолки, давно нуждающиеся в побелке… В витрине миниатюра с портретом Виктора Гюго, на стене портрет сына Корнеля.

— Похоже на литературный музей, приятно. Послушай, Пенни, хоть я и признаю только романский стиль и полукруглые арки, но в таком вот доме я бы обратился в восемнадцатый век! Скажи-ка, нет ли тут в подвале спа-салона? Здесь гораздо изысканнее, чем в твоем дворце!

— Пока ты вместе с Делонклем и компанией не начал превращать музей в четырехзвездочный отель, поднимемся лучше на второй этаж. То, что мы ищем, – там.

На выходе с лестницы размещено много экспонатов, связанных с Пор-Роялем. Большая, несколько неумелая гуашь в золоченой деревянной раме изображает монастырские строения. На месте подписи – стихотворные строчки:

Вандрий наклоняется, чтобы лучше рассмотреть: мысленно он фотографирует все, что видит.

От звуков отрывистой речи он резко выпрямляется.

— Итак, мадемуазель Брёй, обдумали ли вы мое предложение?

Кажется, месье Лу просто поджидал их у входа в зал.

— Да, весьма соблазнительно. Я не знаю Китая, это было бы интересно.

— Мне хотелось бы собрать там некое сообщество. Места много. Это в пригороде Шанхая. Мне хочется, чтобы приехали французы. И там будет мой Версаль. Будут и художники, я люблю и современное искусство. Я ходил в Центр Помпиду, мне назвали имя человека, к которому я могу обратиться. Думаю, мы сумеем кое-что замутить, как здесь говорят. Имя трудное, я его записал в своем «Палм пилоте»^[221].

Не обращая внимания на Пенелопу, поскольку «Палм пилот» в девяностые годы – исключительно мужская прерогатива, Лу оборачивается к Вандрию, который, побледнев, громко читает:

— Леона де Круамарк-Сурлезо.

Пенелопа, сияя от счастья, протягивает руку месье Лу:

— Договорились. Когда отбываем?