Книга Пан Станислав. Атаман, страница 47 – Максим Мацель

На возвышенности у самого крыльца Преображенской церкви, окруженный священниками в золотых ризах, стоял атаман Орлов. Он был доволен. Всё шло по его плану. Еще в феврале прошлого года указом Павла I на Дону была воссоздана старая Войсковая канцелярия взамен потёмкинского правительства. Новый император на дух не переносил фаворита своей покойной матери, а потому в рескрипте на имя Орлова прямо приказал искоренять все «злоупотребления и перемены», сделанные князем…

Реформы Павла значительно укрепляли власть самого атамана и казачьей верхушки. Однако лишь немногие дальновидные царедворцы понимали: эта монаршая милость – временная и обойдется Дону дорого. Россия делала очередной шаг к абсолютной централизации. Император намеренно создавал внутри Войска лояльную аристократию и дробил казачье общество по древнему принципу divide et impera^[29].

И всё же совладать с такой массой вооруженных людей было непросто. Среди собравшихся поглазеть хватало старых вояк, чьи деды помнили Кондратия Булавина, а отцы – Пугачёва и недавние бунты против переселения на Кубань. Орлов стоял на походном помосте перед строем полков, кожей ощущая взгляды седовласых ветеранов. Одно острое слово такого старика могло вмиг обрушить всё спокойствие собрания. Взгляд атамана тревожно зацепился за сухую, сморщенную фигурку Фомы Терехова. Славный казак, есаул еще времен атамана Ефремова, Фома был живой легендой Черкасска. За строптивый характер старшина вечно обходила его чинами, но именно за эту правду простые казаки и почитали Терехова. Такой за словом в карман не лезет.

Пока всё шло гладко. Соблюдая обычай, атаман стоял перед фронтом. Рядом властно застыли есаулы, хорунжие и вся войсковая старшина. Под рокот толпы состоялся торжественный вынос клейнодов: знамен, бунчука, насеки, пернача и булавы. Последнюю вынес сам Орлов. Он спланировал этот день задолго до мая. Еще пятого февраля пришел приказ от императора: собрать двадцать два полка для похода на западную границу и выступить к Пинску. Атаман твердо решил вести войско сам.

Смотр близился к концу. Старшина, которую недавний императорский указ приравнял к армейским штаб-офицерам, охотно поддакивала атаману – казенное довольствие на полки было получено полностью, и спорить с начальством никто не думал. Рядовые казаки, уставшие от долгого стояния под майским солнцем, уже получили приказ спешиться и держали коней в поводу. Лошади шумно фыркали, отгоняя назойливый гнус, а всадники, утирая пот, мечтали лишь о том, чтобы поскорее услышать команду по полкам «Ступай!». Каждому хотелось успеть напоследок шумно выпить с товарищами, ведь завтра – в поход, а на службе за хмельное карали беспощадно.

«Пора», – решил Орлов. Самую щекотливую для себя расправу атаман оставил напоследок. Он сознательно шел на риск и выносил дело поляка перед полками, руша заведенный порядок: ему нужно было припугнуть посланника Военной коллегии, но так, чтобы у Мартынова и прочих недругов не осталось ни единой зацепки для обвинений в атаманском произволе или, не дай Бог, в бунтарстве. Орлов резонно рассчитывал, что изнывающее от жары воинство встретит его слова единодушным одобрением. Против грозного клича тысячи казаков Мартынов пойти не посмеет – иначе и сам окажется в ловушке.