Книга Пан Станислав. Атаман, страница 80 – Максим Мацель

— Буда, – Стас обернулся к казаку, – ты Князева давно знаешь?

— Ивана Лукича-то? Давненько. Еще когда волосы у обоих черные были.

— Что скажешь про него? Какой он человек?

— Я не Господь Бог, чтобы людей судить, Станислав. Да и получил он от жизни сполна за свои дела.

— Какие дела? Ты про сына его говоришь?

— Нет. Пораньше то было.

— А про что тогда? Отвечай толком.

— Сам у атамана спроси, коли жить не надоело, – отрезал Буда.

— Буда! Не крути!

— Ты вопрос ясно задай, Станислав, тогда и ответ получишь.

— Может Князев дурное затеять против Войска? Измену какую?

— Против Войска? – Буда даже удивился, аж на стременах приподнялся. – Никогда в жизни! Он же казак природный, у него кости здесь лягут.

— Против кого тогда?

— Тут уж сам кумекай, Ваше Высокородие, голова у тебя шляхетская, ученая. Я тебе одно скажу про Князева: был он в свое время с Пугачом заодно. Прямо в его лагере обретался. Уж как ему из этого пекла живым выйти удалось – бог весть. Помиловали его в Москве, покойная государыня манифест подписала, а не то болтаться бы Лукичу на суку рядом со своим царем фальшивым. Помиловали-то помиловали, да в канцеляриях не забыли. Ход в старшину, к чинам ему был заказан навсегда. Простой казак, и всё тут. Разве что в подписные вышел. А старый до власти жадный был. Вот и живет теперь на хуторе, как бирюк, зубами скрипит, ни с кем знаться не желает. Думал, на сыновьих плечах в казачьи начальники въехать, выслужиться через хлопца, но и тут не свезло. Про сына, вижу, знаешь уже. Что, жинка твоя рассказала? Сынок его добрым казаком был, горячим. Только, видно, и ему старый лис молодую головушку своей пугачёвской дурью забил, под монастырь подвел.

— А что это за бунт тогда был такой… кубанский? Откуда он взялся?

— Энто пущай тебе Кондратий скажет. – Буда мотнул головой в сторону драгуна. – Он тогда со своими орлами бунтарям кровь пускал.

— Было дело, – нехотя отозвался Кондрат, ворочая тяжелые воспоминания. – Это случилось, дай бог памяти, годков пять тому. Государыня наша покойная Екатерина указ тогда издала о заселении берегов Кубани двенадцатью казачьими станицами. Это, почитай, поболе за три тысячи семей выходило с бабами, девками и пожитками. Переселить на вечное житье на линию. А на Кубани в аккурат шесть полков казачьих донских службу кончали, домой собирались к своим печкам. Их и приказала императрица там оставить, дома не дожидаясь. Ну и пошло-поехало… Закусили казачки удила.

— Донцы не подчинились воле Екатерины?

— У донцов исстари повелось: как дело до переселения доходит, они промеж собой все решают по жеребу, честно и по очереди. Чтобы никому обидно не было. Да и слыханное ли дело – взять и так кормильца принудить на чужой земле остаться, а семью к нему непонятно как опосля через дикую степь пригнать? Разве ж баба одна может с хозяйством управиться и детей довезти? Особливо, как у нее малое дитятя на руках верещит? Вот и поднялись верховые станицы, за сабли взялись. Сказали: не пойдем на Кубань.

— И Пятиизбянская поднялась?

— Пятиизбянская в первых рядах шла, – подтвердил Кондрат. – Станичных атаманов и подписных стариков, что из Черкасска присланы были, казаки живо с крыльца спустили, сместили к черту. Новых из своих выбрали и давай поход на Черкасск готовить.