Книга Двухголовый всадник, страница 127 – Наталья Звягинцева

По своему обыкновению Николай Алексеевич расположился в излюбленном потёртом кресле напротив камина в своём кабинете. Огонь в топке не разводили, зато оба высоких окна быль раскрыты настежь. Чуть сладковатый от примесей цветочных ароматов воздух проник в помещение и напомнил графу поездку в имение. Закаты там и вправду были впечатляющие, таких ни в Москве, ни в Петербурге не бывает.

Рассматривая с невероятной придирчивостью все позы, в которых был изображён отец на портретах, и перенося их схематическое изображение на костяную страницу карне де баль, Вислотского не покидало ощущение, будто он чего-то не учёл, не заметил. Беспокойство росло с каждой минутой, но возможно, это было связано с ожиданием последнего портрета.

В дверь постучали, и появился Осип с большим обмотанным тканью предметом.

— И что может быть интересного в этих пыльных портретах, тем более они совершенно одинаковые? – Громов расхаживал вдоль стены, у которой в ряд были выстроены полотна, изображавшие кривляния старого графа.

— А вот сейчас и узнаем! Осип, поставь его вот сюда и распакуй, – граф поднялся с кресла и от нетерпения постукивал тростью о паркет. – Это, несомненно, он, последний портрет отца.

Ткань спала, обнажив изображение Алексея Кирилловича. Картина заняла своё место в линии. А граф уже зарисовывал знак из алфавита оптического телеграфа.

— Можешь быть свободен, – бросил он камердинеру и погрузился в раздумья.

Теперь на странице записной книжки значились все пять символов, соответствующие пяти буквам.

— А, N, S, I, Х, – изрёк граф и, упав в кресло, стал так и эдак комбинировать сочетания этих букв.

Чувство незавершённости вновь кольнуло его. Что бы это могло быть?

— Давай ещё раз сравним портреты, возможно, они отличаются не только фигурой отца, но и чем-то другим? Василий, что скажешь?

Громов прошёлся ещё пару раз вдоль линии из портретов. Буквы, озвученные Николаем Алексеевичем, ничего ему не говорили. Да и весь смысл этих упражнений, что проделывал граф с полотнами, был ему совершенно непонятен.

— Здесь тени разные. От этого куста и от самого графа, – задумчиво протянул адъютант.

— Да, я это уже видел, – раздражённо махнул рукой граф, но вдруг замер, – и не придал этому должного значения! Тогда как солнечные часы в имении Власова всё время находились у меня перед глазами! А ну-ка, Василь, поменяй местами эти два… А этот переставь самым последним…

Вислотский вскочил и заковылял вдоль получившей новый порядок последовательности. Затем он отпрянул и шагнул назад, по-прежнему не сводя взгляда с портретов. Когда же его спина коснулась каминной полки, граф радостно воскликнул:

— Я думаю, что ключ найден! Подойди сюда, Василий!

Теперь и Громов смог понять, что имел в виду Николай Алексеевич. Пять полотен, расположенные новым образом, представляли собой целый день. На первом, несомненно, было изображено утро, тень уходила далеко вправо, что примерно соответствовало семи-восьми часам до полудня. На следующем портрете тени от куста и самого графа сделались короче и гуще, но всё ещё отклонялись направо. Третий портрет являл полдень, тени здесь были чёрными и занимали незначительные пространства у самых ног графа и под кустом. Следующие два полотна представляли зеркальные отражения первых двух и явно указывали на вечер.